just

Не то чтобы Чимину плохо жилось до встречи с Чонгуком. Скорее, наоборот. Но Чонгук просто появляется в том же баре, где работает Юнги, и это нихрена не честно с его стороны. Чимин ходит туда каждую неделю (иначе увидеться с хёном практически не получается), а Чонгук заваливается со своими друзьями так, будто его ждали здесь с момента открытия. Чимин далек от всякой безумной фигни типа любви с первого взгляда, но Чонгук придерживает его за поясницу, когда он спотыкается на гребанном крыльце бара, внимательно смотрит и произносит одно единственное «аккуратнее». Чимину кажется, что это — начало конца. Он смотрит чуть дольше положенного, чонгуковы руки задерживаются на секунду больше, чем нужно. Наверное, было бы лучше, если бы всего этого не было. Но он зачем-то знакомится с ним, с его друзьями. Он надеется, что больше никогда не встретится с ними. Чимин знакомится с Чонгуком ближе, чем хотелось бы. Знакомится с его руками, губами, с его хриплыми стонами в чиминову шею. Улыбками, после которых острой необходимости прижаться ближе не получается сопротивляться. У Чонгука какая-то развалюха вместо пикапа, тысяча песен, которые можно послушать, и куча одеял в багажнике. В них Чонгук заворачивает Чимина, когда они шатаются по побережью с насквозь промокшими ботинками, тянет его к себе за руку, поет что-то в ухо на ломаном английском, в итоге забивая на слова. Чонгук затыкает чиминов смех поцелуем, злорадно ухмыляется, трогая его под футболкой и спускаясь ниже, к пряжке ремня и ширинке. Наверное, Чимину все-таки хотелось. Но это было перед тем, как Чонгук закинул сумку на заднее сидение и укатил в другой город, будто сбегая. Это совершенно точно выглядит как побег. Чонгук будит его стуком в дверь посреди ночи, и у Чимина даже не получается не понимать и злиться — такие новости нужно сообщать по-другому. У Чонгука немного безумная улыбка и взгляд человека, который наконец сделал выбор. Он тяжело выдыхает «прости» и совсем не выглядит так, будто о чем-то сожалеет. У Чонгука глаза абсолютно черные, у Чонгука вечный ветер в волосах, и Чимин не имеет никакого права его удерживать. Им, Чонгуку и ветру, который бьет в лицо через распахнутые окна автомобиля, кажется, в одном направлении. Чимин слышит оглушающий рокот, с которым тот отъезжает от его дома, и почему-то надеется, что этот древний пикап заглохнет где-то на середине пути. Это нельзя назвать расставанием, разрывом или чем-то подобным, потому что их отношения никогда не имели определенного статуса или названия. Поэтому Чимин почти не переживает. Может быть, хандрит пару недель, может быть, посещает бар чаще, чем обычно, но он правда в порядке. Они были знакомы не так уж и долго, чтобы стать неотъемлемой частью жизней друг друга, так что прощаться — это нормально. Но, скорее всего, ненормально ощущать свое сердцебиение где-то в горле, когда за окном слышится знакомый рев мотора. Ненормально узнавать эти звуки с первой секунды, когда проходит столько времени. В несколько раз больше, чем они провели вместе. Чимин не может удержаться и хмыкает — еще не заглохла. Сомневается, но не может удержаться и открывает дверь, когда в нее стучат. Странное чувство дежавю — Чонгук, все тот же, с точно такой же улыбкой и тяжелым «прости», которое камнем падает в груди, которое отдается тупой тоской, возможно, обидой, и напряжением в животе. Чимин почти поддается — почти — участившемуся дыханию, закушенной губе, взгляду, который, кажется, сейчас поглотит его целиком. Но это слишком сложно: его рука все еще на двери, Чонгук все еще на пороге, в голове все еще застрявшей картинкой день, тот день, когда эти извинения без сожалений имели другое значение. У Чимина своя расшифровка, но он не уверен, что она является верной. Чонгук смеется, ерошит свои волосы, когда они сидят на кухне. Ему всегда нравилась эта кухня, окно, через которое видно дорогу и людей. На языке привкус соджу, Чонгук смотрит так, будто он никогда и никуда не уезжал, и, наверное, все сложное на самом деле намного проще. Наверное, Чимину по-прежнему хочется знать Чонгука ближе. Руки, которые ловят его, когда он снова спотыкается, пальцы, которые проходятся снизу вверх по спине и обратно, туда, к кромке штанов. Чонгуковы губы жадно обхватывают его, прижимаются к подбородку, шее, оставляя следы. И Чимин готовится жалеть об этом, потому что Чонгук все еще не выглядит хоть сколько-нибудь несчастным, уезжая снова. Он предлагает поехать с ним, но Чимин отказывается. Бросить все ради рычащей развалюхи, продуваемого салона и неизвестности ему совсем не по вкусу. Чимин все еще надеется, что машина заглохнет. Чонгук уезжает, но постоянно возвращается. И это время — их время — будто дыра в пространстве и остановка во времени. Одеяла в багажнике и тысяча песен, следы поцелуев на чиминовом загривке, следы на чонгуковых ключицах. Чужие друзья, с которыми все еще не хочется встречаться снова, и непрекращающееся чувство, будто они никогда не повзрослеют. Чимин ни о чем не спрашивает, потому что знает — Чонгук не сможет объяснить. С таким сумасшедшим взглядом не уезжают по делам, учиться или работать, просто это тот самый ветер, который в волосах и с которым Чонгуку все еще по пути. И Чимин не может не признать — все-таки их жизни каким-то образом связаны. И, наверное, нужно также признать, что Чонгук разбил ему сердце при самой первой встрече и продолжает делать это каждый раз, как появляется под окнами вместе с разрывающим тишину ревом мотора. Но на кузове, к которому он прижимается спиной, крупными буквами «young forever», а Чонгук так и не выучил слова той английской песни. Шум волн идет неплохим саундтреком к их глупой возне на сыром песке, и у Чимина нет сил, чтобы это прекратить. Если эти чувства можно назвать любовью, то Чимин почти забывает их — Чонгук исчезает так надолго, что это почти не больно. Чимин не хочет и не может позвонить — он удалил номер еще после первого побега. Чонгук никогда не писал, не звонил и ни о чем не предупреждал, и это то, что они никогда не обсуждали. Поэтому Чимин едва узнает его в вечерних сумерках. На его кожаной куртке блики от фонарей, и это то, что почему-то хочется запомнить. Чонгук другой. Совсем неуловимо, но то, как он держится, как склоняет голову на бок, улыбается краем губ, говоря «у тебя сменился код от подъезда». Чимин лишь кивает в ответ и разглядывает, не может не. Временная петля распутывается на его глазах в прямую линию — теперь все как положено, на своих местах. — А где пикап? — шепчет Чимин. Ему нужен какой-нибудь якорь, то, за что можно зацепиться, чтобы не отпускать прошлое, их безумное прошлое, от себя, но у Чонгука серьезные глаза, когда он усмехается «окончательно заглох», и Чимин наконец замечает. То, что рядом байк, что никакой остановки во времени не было, что они все-таки (конечно же) повзрослели. Он и Чонгук. И Чимин, наверное, совсем не был к этому готов. Чонгук будто чувствует что-то. Подходит ближе, но держит руки в карманах, ждет, пока Чимин осознает, примет какое-то решение, и это совсем на него не похоже. Чонгук выглядит намного лучше, чем в их первую встречу в баре, взрослее, увереннее. Его волосы больше не в беспорядке, но он все также не выдерживает и прижимает Чимина к себе, когда слышит неровный выдох. Его объятия такие же сильные, теплые, и по какой-то причине это сметает большинство сомнений одним разом. Чимин лезет руками под чужую куртку — у Чонгука там крылья, на всю спину, как символ свободы. Чонгук сам в вечном полете, в вечном поиске чего-то, что Чимин явно никогда не сможет увидеть. Но на улице совершенно нет ветра, а у Чонгука снова лицо человека, принявшего окончательное решение. Он жмет Чимина сильнее к себе, бормочет «ты такой красивый», касаясь губами плеча, а потом отстраняется и с сожалением произносит: — Знаешь, я совсем забыл, почему уезжал от тебя все время. И, кажется, все вокруг замирает снова. У Чимина по-прежнему не получается противиться, поэтому чонгуково «я точно был не в себе» глохнет в поцелуе. Чонгук будит его песней, в которой толком не знает ни единого слова, и, наверное, это то, чего Чимину не хватало больше всего.