just

— Как прошел твой день? — спрашивает Тэхен. Чимин перехватывает телефон поудобнее. Там, у Тэхена, дохрена посторонних звуков — видимо, это редкий момент, когда тот решил взяться за готовку. Чимин слышит, как гремит посуда, как Тэхен приглушенно шипит ругательства себе под нос, и безбожно тянет с ответом. Потому что день прошел так же, как и множество предыдущих. Никак. Настолько, что Чимину и сказать нечего. На самом деле, это неправда: Чимин ходил в кино. Выучил новую связку из суперсложного танца. Но сейчас все вдруг кажется совсем неважным. Важнее то, что Тэхен тихо напевает в трубку какую-то песню, будто он не где-то там, а совсем рядом. Чимин падает на кровать и на вопросительное тэхеново «ну так?» ограничивается стандартным: — Нормально. В какой-то момент все зашло слишком далеко. Чимин прикидывает — они не виделись нормально уже почти три года, с самого окончания средней школы. С того момента, как родители Тэхена сменили работу и место жительства. А потом еще раз. И еще. Чимин, конечно же, драматизирует — Тэхен приезжал к нему этим летом. Все такой же лопоухий и улыбчивый. Такой же тактильный, будто бы никак не изменившийся. Разве что плечи шире, подбородок выше и что-то взрослое и серьезное во взгляде в те моменты, когда тот достает телефон, чтобы проверить время. В их распоряжении был лишь один день, потому что с утра у Тэхена поезд на другой конец страны, новая квартира и новая школа. Снова новая жизнь и снова без Чимина. Возможно, это здорово — переезжать с места на место, открывать для себя кучу нового. У Чимина тот же вид за окном, тот же двор, в котором они дурачились, та же комната, постер Тэяна над кроватью и все тот же образ довольного Тэхена в голове. Наверное, не нужно было с ним связываться. Дружить настолько крепко, привыкать настолько сильно. Но тот сам подсаживается к нему на второй день начала учебы и кладет на парту булочку. Он говорит: — Вчера во время обеда ты не ел. Добавляет: — И сегодня почему-то не ешь. А потом подвигает булку ближе и велит: — Ешь. Он ничего не спрашивает, не просит объяснить. У Чимина, по-видимому, уже тогда не было никакого выбора. Он молча жует булку, кивает на «давай будем друзьями» и улыбается, когда тот радостно хватает его за руки. Вся средняя школа — это Тэхен. Везде, в каждом воспоминании. Чимин бы хотел вернуться туда, в то время, когда их ругали за бессонные ночи, проведенные за очередной игрой, когда они возвращались домой с виноватыми взглядами и порванными коленками на новых тэхеновых джинсах. Когда наперебой обвиняли друг друга во всех косяках и через минуту были готовы защищать друг друга от чужих нападок. Хочет вернуться даже в то время, когда они пролежали без сна всю ночь после того, как Тэхен произнес: — Я уезжаю сразу же после выпускного. Чимин никогда не жаловался, не просил остаться — это бы все равно ничего не изменило. Он шутил, когда Тэхен, прощаясь, хлопал его по спине со словами «ты уж не облажайся тут без меня». Но Чимин, кажется, облажался. Потому что это уже совсем не то, когда никто не прижимается к плечу, никто не кидается ластиком на уроках, никто не бурчит сонный бред, засыпая на его коленях. У Чимина последний год старшей школы и мысли, которые по-прежнему крутятся вокруг Тэхена. Тот летний день, удачно случившийся пару-тройку месяцев назад — просто ничто по сравнению с каждым, проведенным вместе на протяжении всех трех лет. Но Чимин все равно цепляется за него, как утопающий за спасательный круг. Как цепляется за каждое произнесенное Тэхеном в телефонную трубку слово. Как цепляется за его чуть хриплый голос, закрывая глаза и представляя, что сейчас лето. То самое, которое Чимин почти ненавидит. То самое, в которое Тэхен раз за разом проверяет время, заставляя Чимина злиться, и неожиданно признается: — Если бы я мог, то никогда бы не уезжал отсюда. Тогда он говорил почти всю ночь, рассказывал то, что можно доверить только когда так — близко-близко, почти нос к носу. Чимин слишком четко уяснил — Тэхен тоже молчал о многом. И слишком ярко осознал, как от этой мысли горько. Крепко сжав чужую ладонь, он провалился в сон, убаюканный тэхеновым голосом. И, если честно, он жалеет об этом до сих пор. Чимин слушает, как Тэхен рассказывает что-то про школу, про приближающиеся рождественские каникулы, и остро, просто смертельно скучает. Возможно, было бы проще, если бы Чимин тоже уехал из этого города или хотя бы снял постер со стены, но он не может. У него привычный пейзаж за окном, редкие снежинки, которые растают, даже не долетев до земли, и слишком живые воспоминания, от которых почему-то больно. — Чимини? — настороженно зовет Тэхен. — Тут снег идет, — усмехается он, переворачивается и утыкается лицом в подушку, — наверное, это из-за него. — Наверное, — эхом отзывается Тэхен. Они молчат какое-то время, пока из звуков в динамике не остается только тэхеново дыхание. Чимин помнит его на своих щеках, губах, шее — шумное, очень горячее. Помнит запах своего шампуня на чужих волосах. Помнит, как хорошо, тепло и спокойно, когда рядом. Чимин помнит так много, что лучше бы не помнил ничего. Помнит каждое слово, которое не произнес. Наверное, поэтому у него помимо воли вырывается: — Мы же еще встретимся? Это все звезды, убывающая луна, планеты, которые сошлись в одну линию и стали причиной такой непривычной эмоциональности и сентиментальности. А может, это все Тэхен, который тянет, прежде чем ответить: — Школа скоро закончится. Он дурачится, обещая «и после этого мы побежим навстречу друг другу по ромашковому полю», а Чимин называет его придурком и, наконец, улыбается — становится легче. — Уже поздно, Чимини, — напоминает Тэхен и совершенно точно улыбается тоже, — поэтому сейчас я расскажу тебе, как все будет. Чимин обнимает подушку и медленно засыпает, слушая про то, как они пойдут в парк аттракционов, океанариум, как обойдут весь город вдоль и поперек — неважно какой, главное, что вместе. У него в голове следующее лето, в которое можно будет не торопиться, и тающее на краю сознания тэхеново: — Я бы так хотел быть с тобой сейчас.