just

Чонгук ярко улыбается, смотрит прямо в камеру, говорит: — Спасибо хёнам за то, что терпели меня все это время. Они многому меня научили. Кто-то из ребят рядом смеется, произносит «он такой милый, этот Чонгук» и включает видео сначала. Ну еще бы — первая победа команды университета за последние несколько лет. Хосок невероятно гордится Чонгуком. Неплохо было бы сказать ему это лично, но он может только так. Раз за разом смотреть записи выступления — их сейчас крутят везде, не видел только ленивый. Просматривать фото в инстаграмме, отмечая про себя — стал шире в плечах, подкачался, но взгляд все еще дурной, совсем как раньше. Иногда встречать на улице Чимина, слушать про эти их бесконечные тренировки с ночевками прямо в зале, про очередной дэдлайн и баттлы, баттлы, непрекращающиеся баттлы — Хосок слишком хорошо знаком с этой жизнью. Чимин смеется, признавая: — Чонгук — просто находка. Без него победить было бы намного сложнее. Хосок кивает — конечно же. Он каждый раз обещает придти, поддержать, посмотреть, может быть, потанцевать. Но каждый раз почему-то не приходит. Не из-за того, что не хочет искать встречи с Чонгуком. И не из-за того, что ему, скорее всего, будет дико неуютно под чонгуковым пристальным взглядом. Чонгук ведь и правда потрясающий. Не гаснущий огонь в глазах, дикий интерес к новому, желание учиться. Всему и сразу. И получить тоже — все и полностью, до последней капли. Упорство, с которым тот всегда продвигался вперед — Хосок всегда этому завидовал. По-хорошему и с первой встречи. Когда Чонгук только пришел в танцевальную студию и вперился в него своим твердым взглядом. Это он выбрал Хосока, он подошел первым и сказал, что хочет танцевать точно так же. И это он непонимающе нахмурился, поджал губы и вышел из зала, не обернувшись. А Хосок больше не пришел туда ни разу. Все закончилось после фразы «это для меня несерьезно». Чонгук понимает только так, когда без намеков, когда четко и прямо в глаза, но сам, при этом, говорит совсем немного. Хосок просто знает — у них запредельное количество времени, проведенного вместе. Одна бутылка воды, одна пара наушников, почти идентичный музыкальный вкус. Бесчисленные сообщения, просмотренные фильмы, постоянное «хён, признай, что ты никогда не выиграешь». И тренировки, тренировки. В комнате Хосока, дома у Чонгука, в зале перед зеркалом. Танцевальные движения, связки. Практика до тех пор, пока движения не станут резкими, четкими или нежными, плавными. Идеальными — Чонгуку невероятно нравилось. Нравилось делать все идеальным. Нравилось смотреть на Хосока в зеркальном отражении и восхищенно говорить «хочу так же». Хосок повторял с самого начала: Так же не получится. У нас с тобой разные способности, разные стили, и мы с тобой абсолютно разные. Возможно, поэтому Чонгук так настаивал не прекращать танцевать вдвоем, дергался от этого нежелательного «разные», как от пощечины. И, возможно, поэтому так болезненно воспринял хосоково «несерьезно». Настолько, что с того раза не сказал про танцы ни единого слова. И практически не говорит с ним вообще. В этом не его вина — Хосок не настаивает. Ходит не там, где они ходили вместе. Сидит не в тех кафе, где они часто бывали. В Чонгуке, в том, как он произносит свое «вместе», имея ввиду только их двоих, есть что-то опасное — если поддаться, то тот откажется отпускать вообще. Потащит на себе куда угодно, если потребуется — его привязанность ощущается слишком остро. Слишком много ожиданий, жадных, чересчур завышенных — это пугает. И он испугался. Это было почти честно — без Чонгука желание танцевать не напоминало о себе ни разу. Но говорить о своем отношении к танцам в тот момент, когда Чонгук приблизился, собираясь что-то сказать, было не самой лучшей идеей. Или наоборот — его взгляд был серьезным, решительным, отрешенным, как у того, кому больше нечего терять. Как и сейчас, когда Чонгук стоит возле его подъезда — Хосок замечает его, когда убегать уже слишком поздно и глупо. Тогда Хосок выдохнул тяжелое «несерьезно», будто лучшего момента для признания не могло и быть. Будто это относилось ко всему, а не только к танцам. Во взгляде Чонгука было что-то такое, к чему Хосок был совсем не готов. Не готов. Слушать чонгуково «хён», будто Хосок — единственный хён на планете. Выдерживать на себе молчаливое «почему?». Почему ты не пришел на мое выступление? Почему ни разу не позвонил? Почему ни разу не ответил? Почему ты хочешь исчезнуть из моей жизни, хён? Вопросы у Чонгука в глазах, его чувства, его ожидания — Хосок вряд ли сможет их оправдать. И вряд ли сможет оправдать свою слабость, когда при виде Чонгука сердце заходится чуть ли не в горле. Безумно неловко, неудобно, недосказанность давит на грудную клетку, но Хосок не спешит избавляться от нее. Вместо всех слов, которые можно, которые нужно сказать именно сейчас, он выдает лишь краткое «привет» (как «зачем ты пришел?»). Можно отрицать, говорить, что все в порядке, что дело только в танцах, с которыми Хосок покончил, в его решении, с которым Чонгук не смог смириться. Но чонгуковы руки на его руках, глаза смотрят в его. Чонгук говорит: — Я очень хочу снова потанцевать с тобой, — и имеет ввиду совсем не это. Не совсем это. С танцев началось их знакомство, они связывают значительную часть их жизни, и, наверное, это нормально — прикрываться ими тогда, когда правду произнести очень сложно. Отмахиваться с равнодушным «это ничего не значит», когда боишься. Не ходить в танцзал, потому что там тот, с кем хочется быть больше всего. Но не так. Хосок делает шаг назад, как тогда, когда отступил, опасаясь, что Чонгук действительно потащит его за собой, сделает то, о чем позже будет жалеть. Неимоверная тупость — отказаться от танцев для того, чтобы Чонгук отказался от него. Хосок сомневается — сложно не поддаться, они ведь лучшие друзья. Но у Чонгука во взгляде темное, отчаянное — то, на что Хосок никогда не сможет ответить. Ему действительно хочется: знать, как у него дела, проводить время вместе, быть друзьями. Друзьями. Чонгук умело пользуется хосоковым замешательством, тянет на себя, заставляя порывисто выдохнуть. Аккуратно проводит по спине руками, будто проверяя на хрупкость, но почти сразу же сжимает в объятиях. «Все из-за меня, да?» обжигает шею и заставляет остолбенеть. Половину своей жизни они провели, танцуя. И половину из этого времени они провели друг с другом, поэтому Хосок знает — ничего не получится. Он не сможет делать вид, что не замечает: как тот смотрит, касается и очень-очень хочет. Так сильно, что если Хосок сейчас сделает хоть что-нибудь в ответ, Чонгук больше не выдержит. Никто не виноват. Чонгук весь напрягается и подбирается, когда Хосок аккуратно убирает его руки и отстраняется. Он вглядывается в хосоково лицо, по-прежнему ища ответы, и, очевидно, что-то находит. Отступает сам, поджимает губы и захлопывается, словно раковина. Он понимает только так, когда без намеков, когда четко и прямо в глаза, но Хосок способен только на завуалированное: — Прости, — и кривую неуместную улыбку, — я больше не интересуюсь танцами. Хосок надеется, что с этого момента их дороги больше никогда не пересекутся. Так будет легче.