just

Чимин берет карандаш. Берет свой старенький блокнот. Долго-долго смотрит на пустой лист и, вздохнув, начинает. Проводит линию, еще одну. Овал лица, уши, небрежными штрихами волосы. Сейчас это не кто-то конкретный: схематично обозначенные глаза-нос-губы смотрятся почти комично. Но Чимин хмурится и оттягивает неизбежное, грызя кончик карандаша. Он знает, кто должен получиться в итоге. Знает, как должны быть прорисованы брови, какое должно быть выражение глаз, изгиб губ. Он знает все — яркий и четкий образ живой картинкой всплывает под закрытыми веками. Чимин знает расположение каждой родинки лучше, чем ответы на экзаменационные вопросы, которые зубрит уже две недели. Но стоит глазам открыться, а карандашу коснуться бумаги… Не так. Не то. Это не он. Чимин замирает, буравя взглядом телефон, где высвечивается имя Тэхена, и очень хочет не брать трубку. Выключить, закинуть мобильник на дно рюкзака и сбежать ото всех. И от Тэхена тоже. Но он отодвигает блокнот и на вопрос о местоположении фыркает: — В библиотеке. Вместо телефона на дно рюкзака летит лист с незаконченным рисунком — позже он, скорее всего, отправится в мусорное ведро. К многочисленной коллекции таких же: смятых, непонятных и отвратительно «не таких». Чимин почему-то не выкидывает их и иногда отрешенно рассматривает переполненную мусорную корзину в углу комнаты, будто эти недорисованные силуэты-лица вдруг подскажут ему решение всех проблем. Тэхен, запыхавшийся и растрепанный, заваливается рядом, выдыхая: — Ты специально засел на самом верхнем этаже? Ненавижу лестницы. Он откидывает волосы назад, и Чимин неосознанно цепляется за его челку взглядом. По привычке внимательно рассматривает, как раньше рассматривал падающие на лица тени или складки на одежде. Запоминает, как тэхеновы пальцы путаются в прядях, как те укладываются друг на друга и немного топорщатся на висках. Чимин рисует все это у себя в мыслях, прикидывает, как будет лучше, а потом вспоминает и болезненно морщится. Его мучает артблок уже несколько месяцев. И иногда кажется, что он никогда не закончится. Тэхен со стоном стекает на стол, укладывая голову на руки, и бурчит себе в рукав: — Не отвлекайся. Быстрее закончишь — быстрее уйдем отсюда. Его голос звучит приглушенно и немного сварливо, и Чимин, поддавшись, легко треплет его по волосам. Тэхен не такой ответственный и совсем не готовится к экзаменам до тех пор, пока до их начала не остается несколько суток, но он каждый вечер приходит за Чимином, чтобы просидеть с ним до самого закрытия и вместе отправиться по домам. Чимин, наверное, благодарен ему за это. Потому что насколько бы сильно от Тэхена не хотелось сбежать — сильнее всего хочется остаться с ним навсегда. Даже несмотря на то, что иногда рядом с ним до жути больно. Когда их ладони лежат слишком близко. Когда их колени прижимаются друг к другу на поворотах в автобусе. Когда Тэхен безрассудно засыпает на чиминовой кровати, обнимая подушку. Потом Чимин утыкается в нее носом и, глубоко вдыхая, чувствует себя раненным зверем, застрявшем в капкане. Брошенным и медленно умирающим. От этого втройне противнее. Тяжелые мысли наваливаются огромной тушей, смысл слов учебника ускользает. На самом деле, Чимин даже рад, что Тэхен приходит всего за полчаса до закрытия, потому что рядом с ним ничего не получается. Да и без него тоже в последнее время все валится из рук. Карандаш ломается на полуслове. Чимин не взял с собой точилку и, если честно, очень устал. За время зубрежки, за время артблока. Когда он пролистывает свои блокноты с рисунками, ему кажется, что они принадлежат не ему, а кому-то другому. Человеку, которому очень нравилось рисовать. Такое ощущение, что это было очень давно, как минимум в другой жизни, потому что теперь, когда Чимин склоняется над листком с карандашом в руках, он чувствует лишь глухое раздражение. Пустоту. И дикую усталость. Оказывается, чувства тоже имеют срок годности. Они никуда не деваются — остаются лежать в сердце и постепенно портятся, тухнут, как забытые продукты в холодильнике. Если бы он поступил в университет искусств, как когда-то хотел, то сейчас его бы с позором исключили. Потому что то единственное, что Чимину хочется рисовать, никогда не получится таким, каким должно быть. Чимин никогда не получит себе Тэхена, такого живого и яркого, даже на рисунке. Иногда ему кажется, что Тэхен знает. О куче смятых бумажек, о неправильных руках-глазах-губах на них. О том, как Чимин подолгу разглядывает его спящего и боится даже думать о том, что Тэхена, наверное, хочется поцеловать. Тэхен начинает встречаться с какой-то девушкой, а Чимин узнает об этом лишь несколько месяцев спустя от случайно проболтавшегося Сокджина. И вместо того, чтобы разозлиться, вместо того, чтобы отпустить и, на худой конец, свести общение до минимума, Чимин не делает ничего. Лишь до помутнения рассудка хочет нарисовать Тэхена. Может быть, дело в мастерстве. Может быть, в том, что никакая картина не сможет передать того выражения тэхенового лица, которое Чимин желает перенести на бумагу. А может в том, что в глубине души Чимин понимает — Тэхен никогда не будет смотреть так на него. — Пойдем, — зовет он Тэхена и начинает собираться, но все снова идет не так и учебник вместе с блокнотом летят на пол. Тэхен оказывается возле них первым. Тэхен не должен чувствовать себя обязанным или виноватым, но по какой-то причине он выглядит именно так, когда протягивает вещи и спрашивает: — Ты уже давно не рисуешь, да? Чимин слушает его раздраженное «ты скоро за этими учебниками помрешь, ты когда в последний раз отдыхал?», улавливает в голосе заботу и в очередной раз приходит к выводу — Тэхен ничего не знает. Чимин помногу думает об этом, взвешивая все за и против и вспоминая сокджиново «да, они все еще встречаются», о которых Тэхен не сказал и слова. Уже полгода. Чимину обидно, потому что независимо от того, знает Тэхен или нет, его молчание кажется слишком жестоким. — В выходные пойдем в кино, — отрезает тот и тянет Чимина к выходу, — тебе нужно сделать перерыв и получить новые впечатления. Тэхен держит его за руку несколько секунд, за которые чиминово сердце пропускает пару ударов от накатившей мучительной нежности. Было бы слишком неправильно признаваться в своих чувствах сейчас, когда Тэхен пытается хоть как-то поддержать его. Но, наверное, исправлять уже нечего. Чимин рисовал всю жизнь и теперь, когда все перестало получаться так, как надо, очень боится, что не получится уже никогда. Чимин не признается Тэхену, потому что боится, что потеряет еще и его. «Ты мне нравишься» проглатывается и усилием воли засовывается к остальному, больному и невысказанному. Чувства, не находя выхода, мнутся и летят в мусорную корзину. Чимин чувствует себя так же - мусором.