Давай начнём с улыбки

      Резкий запах гари, смешавшись с сырым речным воздухом, назойливо царапал нос, одурманивая и погружая Килгрейва в ещё более глубокое состояние транса. Действуя как сомнамбула, он зашагал вдоль набережной в сторону Вестминстерского моста, сухо бросив настороженно примолкшей Джессике указание идти следом. За всю дорогу она так и не проронила ни слова, а самому Килгрейву впервые было нечего сказать — разрозненные мысли отказывались складываться в сложные конструкции, бездарно распадаясь на короткие бессвязные отрывки, глухим эхом отражавшиеся где-то под куполом черепной коробки: «Ветер Машина. Отвернулась, не смотрит. Молчит. Я же всё сделал правильно. Дом. Темно, тесно, душно. Снять шарф. Пальто. Усталость. Злость. Всё зря! Комната. Смотрит, что-то говорит, не слышу. Губы, слишком близко. Не ценит. Та же боль.»       — Отпусти меня, — требовательно повторила Джессика, всё так же настороженно всматриваясь в непроницаемое лицо Килгрейва и даже не предпринимая попыток освободить своё предплечье, которое тот аккуратно придерживал, будто бы боясь упасть.       Это прикосновение, хоть и не причиняло физической боли, грубо выворачивало душу, заставляя Джессику снова и снова переживать все те моменты, которые она тщетно пыталась похоронить глубоко внутри и никогда не вспоминать. Однако вырваться или оттолкнуть Килгрейва Джесс не могла — не хотела, он ведь сказал ей следовать за ним, к тому же её сковывал приказ — не навреди.       И вот они уже около пяти минут стоят посреди её комнаты: Джессика, с каждой секундой всё больше рискуя поддаться страху и отчаянию, пытается достучаться до Килгрейва, который, кажется, ничего вокруг не слышит и не видит. С тем же успехом Джесс могла уговаривать комод спеть «Боже, храни Королеву», но она всё равно продолжает говорить, срываясь на крик и брань, потому что что-то жуткое происходило с человеком напротив неё. Никогда ещё Джессика не видела Килгрейва в таком паршивом состоянии.       — Джессика, — внезапно прерывает он поток её отборных ругательств и оскорблений. Растерянно моргает, щурится, оглядывается по сторонам, будто бы впервые видя обстановку. — Чего ты хочешь от меня?       — Отпусти, — оторопело требует Джесс, взглядом указывая на пальцы Килгрейва, всё ещё сомкнутые чуть повыше её кисти.       Кевин с удивлением посмотрел на свою руку и медленно, палец за пальцем, будто бы плохо контролируя свои действия, разжал хватку и отступил назад.       — Можешь больше не ходить за мной, — отшатнулся он от сделавшей шаг навстречу Джессики. Килгрейву было нестерпимо тяжело: говорить, ходить, думать. И он винил во всём Джесс, чувствуя, как где-то под рёбрами начинает закипать жгучая ярость. — Доброй ночи, — скомкано бросил он из последних сил, направляясь к выходу.       Возможно, всё бы обошлось, стоило лишь Джессике промолчать. Прикусить навсегда язык и лечь спать, забывшись тревожным сном, пестрящим кошмарами, и не будить кошмары реальные. Но сейчас, растерянная и взвинченная до предела, она не могла так просто отпустить Килгрейва. Из больного любопытства ли, или же из страха, что в качестве мести ей он пойдёт вымещать злость на ком-то постороннем — Джесс решила разобраться в том, что творится у него в голове; выведать, разговорить, не задумываясь при этом о непредсказуемых последствиях.       — Кто выбил окна? — её вопрос застиг Килгрейва уже на пороге, заставляя его остановиться и, обернувшись в пол-оборота, смерить девушку непонимающим взглядом. — Сейчас вставлены новые рамы, но вчера здесь не было ни одного целого стёклышка. Я хочу знать...       Мгновение — и отупляющую мутную пену усталости словно волной цунами смыло из разума Килгрейва, и он, даже не дослушав Джесс до конца, зашёлся в резком каркающем хохоте, раздавшемся в напряжённой тишине комнаты подобно грому среди ясного неба.       — Ох, Джессика, я и забыл, что в свободное от геройств время ты у нас подрабатываешь частным сыщиком, — согнувшись чуть ли не пополам, сквозь смех выдавил Килгрейв. — Эта неподражаемая наблюдательность, немое осуждение во взгляде. Знаешь, а ведь на этот раз ты права.       — Ты чёртов психопат! — стараясь задавить нарастающую панику напускной злостью, взвилась Джесс, сбитая с толку непредсказуемой переменой настроения Килгрейва.       Потому что в следующее мгновение он уже не смеялся. Растерянность и удивление исчезли с его лица без следа, оставляя вместо себя жёсткую маску решительности. В голове как будто зажгли лампочку, и Килгрейв с отчётливой ясностью ощутил все переполнявшие его в тот момент эмоции: злость, гнев, обида, вожделение... Всё то, что он с таким старанием подавлял, сейчас просило выхода наружу, и Килгрейв не собирался себя останавливать. Наоборот, после того сомнамбулического спокойствия ему было необходимо чувствовать эту боль каждым нервным окончанием. Чувствовать и причинять её в сто крат сильнее той, которая была во всём виновата — Джессике.       — Я приказал одному из врачей, разбиравшихся в причинах твоей жалкой отключки, выйти через окно, в назидание за его опрометчивый диагноз. Тут второй этаж, невысоко. Его коллеги заверили, что он всего лишь отделался переломами обеих ног, — тяжело отдышавшись, холодно произнёс Килгрейв, с каким-то извращенным наслаждением упиваясь затаённым ужасом девушки. — Доктор был ещё в сознании, когда я переспросил, по-прежнему ли он придерживается того же мнения. Для второго «выхода» упрямцу пришлось ползком взбираться по лестнице. Как понимаешь, Джессика, идти ему было весьма затруднительно. Слышала бы ты этот забавный звук торчащей из открытого перелома кости, стучащей по мрамору.       — Нужно было сразу тебя прикончить, — в бессильной злобе тряхнула она головой, отгоняя моментально появившиеся перед глазами тошнотворные образы.       А Килгрейв торжествовал, пряча ехидную улыбку в уголках губ. Пусть Джессика сполна насладится своим ничтожеством, он только начал.       — На твоём месте я был бы поосторожнее со словами, дорогая. Это же не я называл тебя запойной алкоголичкой; проспиртованной пьянчужкой, не способной даже на ногах устоять. Кстати, тот врач теперь вряд ли когда-нибудь сможет. Тебе следовало бы поблагодарить меня, Джессика. Но нет, ты постоянно ведёшь себя как неблагодарная дрянь! И не ценишь того, что я делаю для тебя.       — Благодарить за то, что ты заставил...       — Довольно, — прервал её на полуслове Килгрейв, требовательно махнув рукой, — заткнись, и выбей уже наконец это чертово окно, раз оно не даёт тебе покоя.       Послушно повернувшись к нему спиной, Джессика вплотную подошла к высокому проёму, за которым царила спокойная Лондонская ночь. С силой выбросив вперед ладони, девушка лишь на секунду соприкоснулась со стеклом, а после оно, не выдержав подобного напора, треснуло и с характерным звоном обрушилось вниз дождём из крупных осколков. В комнату тут же проник порывистый ветер, ледяным вихрем потревожив длинные синие занавески.       — Как неловко, у тебя теперь вся одежда в стеклянной крошке, — фальшиво-заботливым тоном прошептал ей на ухо неслышно подошедший Килгрейв. — Снимай.       Неловко переступая подошвами по хрустящему стеклу, нервно трясущимися руками в мелких ссадинах Джессика охотно начала стягивать с себя одежду и обувь, лишь где-то на задворках залитого пурпурным маревом разума понимая, что это последнее, чего бы она сейчас на самом деле хотела.       — Достаточно, — скомандовал Килгрейв, когда из ткани на Джесс оставалось только бельё. — Сначала я хочу поиграть. Принеси виски из кладовки. И поторопись, не заставляй меня ждать.       Жадным взглядом проводив упорхнувшую из комнаты тоненькую фигурку Джессики, он медленно прошелся по спальне, высматривая на полу подходящий осколок. Что там говорила эта докторша Венди — «смерть, как от тысячи порезов»? Раз уж они так плотно затронули тему врачей, то почему бы не воспользоваться столь дельным советом.       Килгрейв как раз поднимал платком показавшийся ему наиболее острым длинный, узкий кусок стекла, когда в комнату, сбиваясь с ног босиком влетела запыхавшаяся Джессика, без особых усилий придерживая одной рукой целый ящик со звенящими бутылками, перевязанный атласной пурпурной лентой. Аккуратно опустив свою ношу перед собой на ковёр, она выпрямилась и поежилась от гуляющего по спальне сквозняка. Килгрейв же сейчас на такие мелочи внимания не обращал, весь охваченный сладостным трепетным безумием.       — Играем в улучшенную версию «Да-Нет», — с нескрываемым предвкушением протянул он девушке частично завернутый в ткань осколок, — Я задаю вопрос, если ответ положительный, ты меня целуешь; если отрицательный — выцарапываешь на себе стеклом моё имя и заливаешь сверху бурбоном. Ты поняла меня, Джессика?       Вместо ответа Джесс притянула Килгрейва вниз за ворот рубашки и неловко столкнувшись носом, приложила свои плотно сомкнутые губы к его, выжидающе приоткрытым. Затем отстранилась, так же резко как и прильнула, словно пораженная электрическим разрядом.       — И это всё? — глумливо поднял бровь Килгрейв, — Признаться, я рассчитывал на большее. Но, пожалуй, лучше прибереги весь свой пыл для следующего вопроса. Итак, ответь мне, Джессика, ты любишь меня?       Сдавленно шипя сквозь сомкнутые до скрипа, зубы, Джесс старательно принялась полосовать обратную сторону левого запястья мелкими, сочащимися алыми каплями буквами выцарапывая на бледной коже: «Kilgrave». Пробку она отрывала буквально прямо вместе с высоким горлышком бутылки и, резко выдохнув, вылила на кровоточащую рану почти половину янтарной жидкости.       В тот же миг запястье словно бы пронзило тысячей раскалённых игл, и Джессика, не отдавая себе отчёта в происходящем, жалобно заскулила, то ли от боли, то ли от унижения, напрочь позабыв как о пронизывающем холоде, так и о своём одержимом жаждой крови наблюдателе.       — Сколько энтузиазма, — досадливо скривился Килгрейв, которого ответ «нет» явно не устраивал. — Что ж, продолжим. Со мной тебе было приятнее, чем с Люком Кейджем?       И снова занесённый кусок стекла над раздражённой от спиртного коже, на этот раз выше — на обратной стороне предплечья, вырезает его имя. Но Килгрейву мало этой боли и её беззвучных всхлипов. Его переполняет бешенство. На этот раз задето его мужское самолюбие.       — Ещё раз! — кричит он в приступе ярости на плохо соображающую от нестерпимого жжения в порезах Джессику. — По тому же месту, только медленно.       И она подчиняется, морщится, остервенело вводя остриё в уже саднящие раны. Не в силах больше сдерживаться, Джессика кричит, но никакого морального удовлетворения Килгрейву это не приносит. Напротив, он уже не так уверен в правильности выбранного метода. Но трезво мыслить мешает всё больше и больше разрастающаяся внутри чёрной плесенью обида. И вот он уже сам срывается на бешеный крик, зло нависая над почти что окончательно сломленной Джессикой.       — Я обращался с тобой лучше, чем кто-либо! Это я заботился о тебе! Я старался наладить доверие! А ты даже не пыталась. По-твоему мои чувства не заслуживают взаимности?       Непродолжительные раздумья, и, рвано вздохнув, Джесс вдавливает осколок в нежную кожу рядом с локтем. Килгрейв недоверчиво округляет глаза.       — Стоп, остановись, — отшвыривает он окровавленное стекло в угол и нежно, словно величайшую драгоценность, обхватив лицо Джессики ладонями, устало касается её лба своим. Охватывающая тело девушки дрожь от боли и холода, кажется, передаётся и ему. Гнев медленно отступает. — Я не сдамся, Джессика, — как в полубреду шепчет Килгрейв. — Всё будет хорошо, я рядом.