Давай начнём с улыбки

      Для того, чтобы избавиться от внушения Килгрейва, необходимы расстояние и время. Поначалу, как только пурпурное марево рассеивается, начинаешь остро ощущать свою беспомощность; словно заново учишься брать тело под контроль: видеть, думать, говорить, ходить — без чужого властного голоса в голове, отдающего приказы. Затем душу переполняет горькое чувство вины; противоречивые сомнения и стыд буквально пожирают изнутри, а попытки исправить содеянное не приносят желаемого облегчения. Уже после, когда проходит какое-то время и ты думаешь, что сможешь примириться с совестью и идти дальше, настигают настоящие последствия — прошлые страдания начинают подстерегать буквально за каждым углом, представая в виде чётких реалистичных образов. Любой звук, запах или даже мысль, связанные с теми страшными событиями, заставляют переживать их заново, причиняя не меньше (а зачастую гораздо больше) боли, чем ощущалось впервые.       Джессика прекрасно знала, каким образом действует сила Килгрейва, и поэтому не понимала, как она могла не заметить, что действие внушения прошло. Ведь, как бы безумно это ни звучало, но следовало признать, что Килгрейв прав: она, не подчиняясь его воле, словно дрессированная собачонка целый день разъезжала по различным благотворительным балаганам вместо того, чтобы протрезветь и наконец-то избавиться от этого подонка.       Окна были плотно занавешены синими шторами, а настенные часы бестолково крутили стрелками, так что Джесс плохо понимала, сколько она уже не выходила из комнаты — два дня, неделю, год? Всё это время она или напивалась, пытаясь спрятаться от своих страхов в спасительном алкогольном забытье, или же просто тупо пялилась в белёный потолок, рисуя перед мысленным взором, как она с хрустом переламывает Килгрейву хребет, после сворачивая своему насильнику шею для верности. С каждым часом затворничества эта мысль всё больше и больше перерастала в одержимость, пока страстное желание мести не обросло панцирем холодной решимости и в голове Джессики не сформировалось чёткое понимание своих дальнейших действий.       Килгрейв сильно рисковал, оставляя Джонс без контроля почти на целые сутки. Он надеялся завоевать её доверие и пока что не бросил своих попыток (иначе не стал бы останавливаться той ночью и полностью подчинил себе её разум), а значит, нужно всего лишь дать мерзавцу то, чего он хочет. Получив желаемое, он допустит ту же ошибку, а освободившись от чужой воли Джессика не медля ни секунды убьёт его. Это единственный выход. Только вот планировать — это одно, а как на деле убедить Килгрейва в своих «искренних» намерениях, она не знала (не хотела знать) и малодушно тянулась за очередной бутылкой вместо того, чтобы хотя бы встать с кровати.

***

      Килгрейв зло выругался и закинул сковородку с кусками обгорелого бекона в посудомоечную машину, где её уже дожидались кастрюля с горькой овсянкой и миска с обугленными гренками. На плите причудливым узором обозначилось пятно от убежавшего кофе, а стоящая тут же микроволновка грустно дымилась, так и не сумев совладать с железной миской, в которой Килгрейв собирался подогреть молоко.       И не то чтобы это утро не задалось, откровенно говоря, вся неделя выдалась какой-то мрачной и серой. На улице мутными каплями хлестал дождь. Джессика, как и в первые дни после перелёта, заперлась наверху в компании виски; сам он не решался её тревожить чаще необходимого для поддержания внушения одного раза в день. Остальное своё время Килгрейв вынужденно посвящал просмотру телевизора (брюзжание которого вскоре надоело до зубовного скрежета) и переосмыслению сложившейся патовой ситуации.       Если отбросить детали, всё вернулось к началу — целые окна, напряжённая тишина дома и Джесс, топящая своих демонов в бурбоне где-то там, вне зоны досягаемости. Несмотря на то, что внешне положение вещей и осталось прежним, Килгрейв, чем больше размышлял о последствиях той памятной ночи, тем яснее осознавал произошедшие в нём самом перемены. Мысленно перебирая вновь и вновь все обвинения, которыми его регулярно осыпала Джессика, он с удивлением отмечал, что они больше не вызывают у него приступов острого раздражения (да вообще каких-либо эмоций). Обесценившись, они словно бы отпечатались сухими фразами на подкорках, теперь выполняя роль своеобразных индикаторов, оценивающих все действия Килгрейва с точки зрения Джесс.       Например, убийство этого идиота с банановым хлебом, признавшегося в любви его Джессике в тот самый момент, когда Килгрейв оставлял ей подарок, его внутренний голос буквально кричал о том, что избавиться от парнишки-недоумка было единственно верным решением, но (заново пересматривая тот поступок) загорающийся в его голове «индикатор» Джесс возражал, что, каким бы придурком её сосед ни был, приказывать ему вспарывать себе глотку в её кровати было омерзительно жестоко. И так во всём, словно, принимая какое-либо решение, Килгрейв делал это, учитывая мнения их обоих. Конечно же, терпения и доброты ему этот навык не прибавил, зато сейчас он чётко представлял вставший перед собой выбор — поступить как хочется и поступить, как поступила бы Джессика.       Мог ли Кевин когда-нибудь помыслить, что будет ставить чьё-то мнение наравне со своим? Определённо — нет. И это только в очередной раз служило для него прямым доказательством того, что в этом странном сумасбродном мире может случиться всё что угодно. И пусть Джесс там, наверху, варится в своих надуманных страданиях, отрицая неизбежность их взаимного притяжения. Если уж Килгрейв смог найти в себе силы измениться, то её ответный шаг оставался лишь вопросом времени. А времени, как он считал, у них было предостаточно.       Времени, может, и было в избытке, а вот, усидчивости Кевину явно недоставало. Проводить однообразные, похожие все как один дни дома для такой деятельной натуры было утомительно. Когда Килгрейв понял, что ещё чуть-чуть, и от скуки он заставит горничную придушить повара, то в качестве эксперимента (и чтобы хоть как-то себя развлечь) решил отпустить на сегодня донельзя опостылевшую прислугу и приготовить завтрак самостоятельно. Пожалуй, это была самая глупая из всех его затей, потому что пока, кроме липких пятен на кухонной плитке да испорченных продуктов, похвастаться Килгрейву было нечем.       — Жалкое зрелище, — прокомментировал заспанный голос Джессики в тот момент, когда он пытался открыть банку с засахаренным апельсиновым джемом.       Она неуверенно застыла в дверях, будто бы не решаясь войти. Бледная, помятая, со всклокоченными смоляными волосами, оттеняющими тёмные круги под глазами, но такая родная; мысленно приписав к собственным неожиданным переменам то, что теперь у него глухо ноет под рёбрами от одного звука её голоса, Кевин остро ощутил, что он до чёртиков соскучился по Джесс. Несмотря на всю натянутость их отношений, несмотря на то, что они совсем перестали разговаривать, Килгрейв чувствовал, как с каждым днём всё больше и больше нуждается в ней. И даже эту свойственную ей враждебность он научился принимать со снисходительной иронией.       Однако, наученный горьким опытом, эмоции свои он пока что обнаруживать не собирался. Стараясь сохранять невозмутимое спокойствие, Килгрейв смерил Джессику равнодушным взглядом и молча протянул ей банку, привычно ожидая всплеска бурной агрессии: вот сейчас она возьмёт и с размаху запустит этим злосчастным джемом в холодильник — ну и пусть, всё равно на кухне жуткий бардак, хуже не будет.       Тонкие пальцы поудобнее перехватили цилиндрическую ёмкость, щёлкнула крышка, и вот уже на столе перед удивлённо округлившим глаза Килгрейвом стоит открытая банка, кажется, сама шокированная подобным исходом.       Килгрейв многозначительно хмыкнул, пытаясь сориентироваться в этой необычной для их отношений ситуации — герой-Джессика приходит на помощь злодею-Килгрейву. Джонс тоже хмыкнула и, тряхнув головой, решительно уселась за стол, опираясь локтями на столешницу и выжидательно устраивая подбородок на переплетённых пальцах. Повисла неловкая пауза.       — Завтрак? — прокашлявшись, спросил Килгрейв, разворачиваясь к ней вполоборота и демонстративно захлопывая посудомойку.       — Пожалуй, — будто окунаясь в ледяную прорубь с головой, выдохнула Джессика.       После той ночи с истериками и взаимными обвинениями обмениваться простыми будничными фразами казалось сродни безумию, но вот они — завели почти что светскую беседу без насилия и крушения всего и вся.       Но тут Килгрейв, отвлёкшись от высоких мыслей, наконец-то вспомнил, что сам терзал ту несчастную банку только потому, что это был единственный продукт (помимо сырого бифштекса), который он ещё не успел испортить. И кроме джема предложить на завтрак ему нечего. Застигнутый врасплох столь нелепой ситуацией, Килгрейв прикидывал в голове варианты: сам он первым делом бы наведался на кухню к кому-нибудь из соседей, а как бы поступила Джессика?       — Приятного завтрака, — наконец подобрал он подходящий вариант, под ошарашенным взглядом девушки уверенно втыкая в густой оранжевый джем чайную ложку и в абсолютной тишине покидая кухню.       Килгрейв был достаточно проницательным и уже точно не считал себя идиотом: как только очарование, как при встрече после долгой разлуки, спало, он без труда прочитал мотив Джессики, кричащими буквами написанный у неё на лице. Теперь стали заметными и недовольство, и холодность и усилие, которое над собой делала Джесс, чтобы не перейти на выяснение отношений. В надежде, что он снова отпустит контроль, она изо всех сил притворялась, но какое же это было сладкое искушение — обмануться и на один-единственный миг поверить в её взаимный интерес.       Щёлкнув пультом, Килгрейв без интереса стал наблюдать за очередным футбольным матчем, лениво перебирая в голове варианты меню на сегодняшний ужин. Далекоидущих планов он не строил, попыток завоевать Джессику предпринимать не собирался. Пока его устраивало то, что они дышат одним воздухом этого затхлого Лондонского особняка, и то, что контроль по-прежнему находится в его в руках.       — Может, пиццу закажем? — крикнула Джесс из кухни.       — Можешь заказать себе всё, что хочешь, дорогая, — лаконично отозвался Килгрейв, затем, спохватившись, добавил. — Из еды.       Сторонний наблюдатель не отметил бы для себя ничего необычного в этом будничном обмене фразами, даже они сами не до конца понимали, что ничего теперь не будет как прежде. Словно бы по тайной договорённости поменялись ролями. И вот теперь уже Джессика, одержимая страстным желанием мести, строит планы, пытаясь сдерживаться изо всех сил, а Килгрейв, отрицая очевидные проблемы, плывёт по течению, не задумываясь о будущем.