Давай начнём с улыбки

      Широкие больничные коридоры, пропитанные запахом химической чистоты, напоминали о родителях. Точнее, не о тех образах, которые отпечатались в мозгу четырнадцатилетнего подростка, а о чувстве непоправимой потери и страха за неопределённое будущее.       Работающий на пустующем посту медсестёр телевизор напоминал о Триш. О никогда не унывающей радиоведущей, подруге, сестре, которая значила гораздо больше, чем просто семья. Она вдохновляла и ободряла, заставляя поверить в собственные силы, когда, казалось, весь мир готов был рухнуть. Пожалуй, единственное хорошее, что когда-либо случалось в жизни Джесс — это дружба с Петтси.       Взломанный сейф с наркотическими обезболивающими и хирургическими анестетиками почему-то напомнил о Малькольме. А лежащий на диване в ординаторской крепко спящий (от сделанных ею инъекций) немногочисленный медицинский персонал, оставшийся в эту ночь на дежурстве, воскрешал в памяти картины бессознательного тела едва живого Люка. Жаль, что она так и не узнала, пришёл ли он в себя после того выстрела... И это лишь добавляло чувство вины к остальным, яркими вспышками спонтанно нахлынувшим эмоциям, озарявшим сознание.       Быть трезвой, во всех смыслах, для Джесс ощущалось в новинку: ни влияния Килгрейва, ни алкоголя, ни транквилизаторов — только она и ранее притуплённые чувства, теперь стремящиеся вырваться на волю. Они мешали думать, сгрудившись в голове оголодавшей до внимания толпой; расталкивали друг друга локтями, словно желая оказаться главными солистами в этой какофонии переживаний.       У Джесс было всего около пяти минут до того, как вновь заработают остановленные на одном кадре камеры, и на помощь своему нанимателю прибегут секьюрити. Она всё просчитала, каждое действие было спланировано и тщательно продумано за те сутки, что она отходила от препаратов, поэтому никакие эмоции не смогут помешать ей привести задуманное в жизнь.       Оставалось преодолеть два поворота по ярко освещённому коридору, и вот оно, финальное место действия — широкая белая дверь с застеклёнными окошечками и синей табличкой «Реанимация». Кроме них в клинике пациентов нет, значит, о случайных зрителях можно не беспокоиться.       Она торопилась. За считанные секунды преодолев оставшееся расстояние, Джессика забежала внутрь, проигнорировав шлюз с одноразовой медицинской одеждой и дозаторами антисептика: ей нет нужды беспокоиться о том, чтобы занести инфекцию к единственному обитателю этой палаты. Он сам как вирус, от которого нужно избавиться раз и навсегда.       Когда Джессика толкает последнюю дверь, стоящую на пути между ней и праведной местью, она всё ещё полна решимости. Но стоит лишь скользнуть взглядом по беспомощно прикованному к больничной кровати Килгрейву, опутанному всевозможными проводами и датчиками, и руки сами собой заходятся нервной дрожью. Он весь был для неё как одно вечное напоминание того, что между ними произошло, того, что сейчас происходит, и того, что последует за тем, как Джесс убьёт его. Она ведь убьёт его?       Джонс знобит, сердце сводит тупой ноющей болью, а колени предательски подламываются, так что ей невольно приходится цепляться негнущимися пальцами за изголовье кровати, чтобы сохранить устойчивость. Килгрейв здесь, он совсем близко — осталось только руку протянуть, и она с лёгкостью сможет придушить его, порвать пульсирующую сквозь тонкий слой кожи сонную артерию или оторвать голову целиком, в конце концов... Но тело не подчиняется, вслед за разумом затапливаемое тяжёлыми волнами бушующей паники. Перед глазами мелькают лица: родители, брат, Рева, Люк, Шлоттманы, сосед с окровавленным горлом, Хоуп, Томпсоны. Их слишком много, чтобы разом вместить в одно сознание, и все их смерти ржавыми пятнами отпечатались на руках Джессики.       Она кричит, не в силах больше сопротивляться страху; лёгкие жжёт от нехватки кислорода, нужно сделать вдох, но Джонс больше не контролирует себя (снова), постепенно всё же переходя на булькающий хрип и судорожно проглатывая очередную порцию воздуха. Бежать! Сквозь шлюз, по длинным ярко освещённым коридорам обратно в свою палату, нет, лучше на другой конец света, на Луну. Куда угодно, лишь бы не чувствовать больше всего этого.       — Мисс Джонс, — а вот и бдительные секьюрити, — вам плохо? Медсёстры заснули на дежурстве, сейчас их разбудят, и вам окажут помощь. Вы можете встать?       Джессика только сейчас понимает, что она скрючившись сидит на холодном линолеуме, не дойдя всего двух шагов до дверей своей палаты. Через высокие окна, выходящие на ухоженный осенний сад, начинают проникать первые рассветные лучи, играя тёплыми бликами на светлых стенах. Кажется, она провела здесь более пяти часов.       — Нет, — севшим голосом останавливает Джессика мужчину в строгом чёрном костюме. — Мне лучше. Вы можете увести меня? В тот дом. Мне нужно уехать отсюда.       Телохранитель неуверенно, словно сканируя на вменяемость, осматривает поднявшуюся на ноги девушку. Серое осунувшееся лицо и заметно подрагивающие губы прямо указывают на то, что с ней не всё в порядке. С другой стороны, наниматель предупреждал, что она может представлять для него угрозу и проще всего будет следить за Джонс в изолированном замкнутом пространстве дома, чем в открытом для посещений медицинском учреждении. А врача, в случае чего, они всегда сумеют вызвать.       — Хорошо, — согласно кивает секьюрити, — только вам нужно переодеться. Я подожду здесь, — приглашающее распахивает перед ней дверь палаты.       Когда Джессика начинает стягивать с себя больничный халат, она понимает, что его карманы полны позвякивающих стеклянных баночек с анестетиками — кажется, вчера она выгребла весь сейф под чистую. Оглядывается в поисках, куда бы переложить всё ещё нужные лекарства, и натыкается на бумажный пакет, оставленный следователем Россом Тайлером. Не глядя, ссыпает стекляшки в него, переодевается и под бдительным надзором охраны не оборачиваясь покидает клинику.

***

      Переступив порог ненавистного дома, первым делом Джессика бросилась к телефону. Дважды сбившись, но всё же набрав нужную комбинацию, она услышала длинные гудки, а затем, наконец, заспанный голос Триш.       — Алло, кто это?       — Триш...       — Джессика, это ты? — взволнованно затараторила Уолкер. — Только не вешай трубку. Скажи, где ты. Я приеду. Джессика, где ты сейчас находишься?       — Нет, тебе не стоит здесь появляться. Я просто хотела услышать твой голос. У тебя всё хорошо?       — Хорошо?! — казалось, Триш сейчас задохнётся от возмущения. — Тебя нет уже больше месяца. Я не знаю, где ты, я не знаю, как ты, и глотаю успокоительные пачками. Пожалуйста, скажи, что Килгрейв мёртв, а ты — это снова ты.       — Он попал в аварию, — не вдаваясь в подробности, сказала Джесс. — Он больше не контролирует меня.       — Значит, всё кончено? Ты возвращаешься?       — Пока нет.       — Джесс...       — Прости, Триш, я люблю тебя, — произнесла она перед тем, как повесить трубку.       Сейчас Джессика чувствовала себя намного лучше. Ей нужно было услышать голос сестры, чтобы окончательно не провалиться в объятья очередной панической атаки (долбаное ПТСР), но она так же не могла подвергать жизнь Уолкер риску. А ещё Джесс нужно было выпить, потому что, как показала практика, трезвой её решимости не хватит для того, чтобы покончить со всем этим.       Расположившись в гостиной с ноутбуком Килгрейва и бутылкой бурбона, она сделала первый глоток и принялась пролистывать уже знакомые медицинские сайты с таблицами дозировок суфентанила. Если она не может добить подонка, то пусть его прикончит передозировка проверенного хирургического анестетика — так решила Джонс, выписывая нужные цифры. Оставалось лишь посмотреть, хватит ли у неё препарата.       Вытряхнув на журнальный столик всё содержимое бумажного пакета, она с недоумением уставилась на выпавшие вместе с ампулами фотографии. Нечёткие из-за мелькающего перед объективом снега, тёмные, явно сделанные с камер наружного наблюдения, они покадрово запечатлели момент дорожного инцидента и всех его действующих лиц. Вот явно невменяемая девушка с перекошенным лицом, в которой Джессика с ужасом узнала себя, кричит на заметно усталого мужчину (и как она в жизни не замечала у него такого печального взгляда?). Ещё пара фотографий, на которых девушка больше похожа на разъярённую фурию, а мужчина лишь пытается защищаться. На следующих — в деталях видно, как она отшвыривает женщину на дорогу и какой остервенелой злостью при этом обезображено лицо Джесс (следователь не поленился, приблизил пару особо «удачных» кадров). Последние три фотографии: мужчина в фиолетовом пальто выталкивает девушку из-под неминуемо приближающегося капота красного автомобиля, при этом сам подставляясь под удар. Его лицо не отражает ничего, кроме спокойной обречённой решимости. Килгрейв полностью отдавал себе отчёт, что он делает и чем это для него обернётся в конечном итоге.       Джессике ужасно хочется списать увиденное на разыгравшееся воображение или на искажение плёнки, но снимки не врут, а её мозг ещё не настолько одурманен алкоголем, чтобы отрицать очевидное. Алкоголь... Судорожным глотком она осушает четверть бутылки, кашляет, глотку жжёт, а желанное забытье всё так и не приходит. Виски не помогает, а только отступившая паника вновь поднимает голову, готовая в любой момент парализовать её тело животным ужасом.       Джесс отчаянно пробегается глазами по комнате в поисках телефона (может, голос Триш отрезвит её) и натыкается взглядом на прозрачный пузырёк с лаконичной этикеткой «Морфин» (тогда она в спешке смела всё, что стояло на полке сейфа). Какая ирония, что единственное, что сейчас могло помочь ей по-настоящему забыться, находится так близко.       Минутная борьба с принципами и здравым смыслом проиграна, и руки сами собой тянутся к ампуле. «Это нормально, — уговаривает себя Джессика. — Обезболивающие придуманы для того, чтобы бороться с болью». Бороться, когда у неё самой не осталось сил.