Давай начнём с улыбки

      Мыслями Килгрейв снова был заперт в той наглухо застеклённой камере с затопленным ледяной водой полом. Как и тогда, он чувствовал себя загнанным, уставшим, запутавшимся в собственных детских страхах; всё, что оставалось — это держаться на плаву, наблюдая за метаниями неумолимо жестокой Джессики через сверхпрочную прозрачную преграду, не имея возможности докричаться. Она и раньше никогда его не слушала, но существовали вещи, лишающие Килгрейва даже шанса быть понятым, такие как пуленепробиваемое стекло или наркотики...       Да, сейчас Джесс не суетилась «по ту сторону», пытаясь придумать, как причинить ещё больше боли своему Врагу; сейчас она умиротворённо спала на больничной постели, укрытая тёплым одеялом, находясь в состоянии много худшем, чем гнев или яростные метания — она улыбалась. И эта тихая сонная улыбка человека, видящего морфиновые сны, била больнее тока и любых пуль. При других обстоятельствах Килгрейв был бы несказанно счастлив, ведь это то, чего он так упорно добивался — искренняя улыбка любимой женщины, той единственной, которую он всегда желал. Но вот желание исполнено, и, словно в насмешку, вместо торжества победителя он с лихвой вознаграждён горечью проигравшего. Не в первый раз, но теперь уж точно в последний.       Очнувшись от наркоза и услышав порцию свежих новостей, Килгрейв планировал устроить на месте клиники курган с безымянными, перемолотыми в труху жертвами его праведной злости. В общей груде костей и мяса валялись бы недоумки-секьюрити, не сумевшие уследить за одним не в меру ретивым сыщиком; весь медперсонал, пожалевший денег на сейф с надёжной сигнализацией; а ещё, конечно же, примадонна этого вечера — обдолбаная как рок-звезда Джессика Джонс, доставленная обратно в палату всего спустя пару часов с того момента, как она её покинула.       Но пока Джесс ставили капельницу и производили прочие манипуляции по приведению пациентки в относительно трезвое состояние, Килгрейв успел остыть; казнь и похороны виновных откладывались. На самом деле он и сам был бы не прочь проспать мертвецким сном пару десятилетий. Ослабленный наркозом и кровопотерей организм Кевина расплачивался за чрезмерную активность мигренью и усталостью, старческой немощностью, растекавшейся по венам. Не то чтобы он роптал на вернувших его с того света врачей и возможность пожить подольше — Килгрейв ценил свою шкуру превыше всего, но с каждым разом сил на восстановление после очередного наркоза уходило всё больше, а выдержки и веры в благополучный финал оставалось всё меньше. Поэтому, ища уединения и покоя для раскалывающейся головы, он грубо прогнал суетливых медсестёр, оставшись наедине со спящей Джессикой. К счастью, и без её бодрствующего присутствия Килгрейву было о чём подумать.       Ситуация повторялась по бесконечному кругу. Всё это случалось ранее: и авария, и врачи, пытающиеся отрезвить Джессику, и он так же после сидел у её кровати в надежде неизвестно на что — на чудо? Что она проснётся и оценит всё то, что он для неё делает? Или, что, очнувшись, Джесс заметит ещё чьи-то чувства, кроме собственных зацикленных и усугублённых спиртным обсессий? Нет, чуда не произойдёт. А проблемы будут копиться, как снежный ком, пока не погребут кого-нибудь из них под собой. Эта партия давно проиграна. Так почему же он по-прежнему, из последних сил, сопротивляется неизбежности? И как можно искать разумный выход, когда даже сейчас, после всего того, что между ними было, его сердце всё ещё разрывается от любви и томления? Безумие? Проклятье? Чем же он заслужил эту пытку?       — Не вставай, не пытайся причинить вред себе или мне. И, думаю, для всех будет лучше, если ты помолчишь, — заметив, как дрогнули ресницы у просыпающейся Джонс, привычно приказал Килгрейв. На часах было уже давно за полночь.       Наморщив нос и щуря глаза от яркого жёлтого света ночника, Джессика подтянулась на локтях и села. Притворяться спящей смысла не было. А как следует испугаться холодного, не предвещающего ничего хорошего тона своего пурпурного кошмара мешал то ли морфий, то ли новые транквилизаторы, которыми её, без сомнений, накачали заботливые эскулапы.       — Знаешь, — картинно усмехнувшись, начал Кевин. — Я ведь совсем не этого хотел. Думал, отношения наладятся, если я перестану вредить другим, научусь терпению, предоставлю тебе свободу выбора. Но тебе ведь всего этого не нужно, правда? И если твоей целью было убить меня, то ты врала самой себе, потому что мести в стиле героя-одиночки, ты предпочла... — на секунду замялся, прожигая взглядом белую повязку на тонком предплечье. — Ты изменилась, — наконец проглотив горький комок, подкативший к горлу, обвиняюще качнул он головой. — И мне невыносимо больно допускать даже мысль о том, что это я с тобой сделал.       Джессика молчала, слушала и никак не могла поверить в реальность происходящего. Этот разбитый, откровенно обнажающий свою истерзанную душу человек не был Килгрейвом; эта опустошенная девушка, некогда наполненная жизнью, а ныне бледная тень самой себя — не была ею. Новая реальность пугала своей обречённостью. И пути назад не было, наоборот, память прошедших дней будто бы собрала всё то, что было между ними, воскрешая в мозгу даже позабытые мельчайшие крупинки подробностей, и теперь тяжёлым камнем сожаления легла где-то под рёбрами. Нет больше злодеяний Килгрейва, нет ошибок Джессики. Есть одно общее на двоих чувство вины, неделимая боль. Она не связывает, она просто определяет и напоминает о том, кто они есть.       — Прости, что не сдержал обещание бороться за нас до конца, — уже ничего не замечая вокруг и еле сдерживая дрожь в голосе, произнёс Килгрейв. — Я мог бы смириться с тем, что ты желаешь смерти мне, но не буду смотреть на то, как ты медленно убиваешь себя. Это эгоистично, но ты знаешь, когда меня волновало мнение других?       Пора было заканчивать. Признание и так затягивалось, и Кевин всерьёз рисковал сорваться и не исполнить задуманное. Не так он представлял себе конец этой истории. Но жизнь, в конце концов, всегда расставляет всё на свои места, наверное, это было правильным решением; во всяком случае, единственным, позволяющим выжить им обоим.       — Рядом с дверью стоит сумка. В ней все твои вещи и деньги, — отрешённым голосом, пытаясь не задумываться над тем, что сейчас происходит, сказал он. — Сейчас ты встанешь, возьмёшь сумку, поймаешь такси и поедешь в аэропорт. Купишь билет на ближайший рейс до Нью-Йорка и полетишь к Петтси, — тяжёлый вздох, лишь для того, чтобы заполнить неловкую паузу. — Прощай, Джессика.       Эта фраза достигает её ушей уже когда она с сумкой на плече тянется к дверной ручке, и Джесс невольно оборачивается, встречаясь взглядом с Килгрейвом. Глаза в глаза. Кажется, это уже где-то было, только не с ними.       — Джессика, — как же ему не хочется её отпускать. Хочется приказать, чтобы она осталась, дать им ещё один шанс. Он поправится, он сможет всё изменить. Но взгляд сам собой натыкается на белую повязку на предплечье, и слова застревают в горле. — Улыбнись, Джессика, ты едешь домой, — безжалостно требует он, отрезая тем самым любые пути к отступлению.       И Джонс улыбается, дверь за её спиной неслышно щёлкает. В голове пусто, только одно желание — «такси, аэропорт, Триш»; желание, навязанное чужой волей, пурпурным маревом передающейся от нейрона к нейрону.       Она не помнит лица кэбмена, не помнит, как покупала билет, не помнит семичасовой полёт над Атлантикой. В себя Джессика приходит уже напротив светлой двери в конце знакомого холла.       — Господи, Джесс, — буквально за шкирку втаскивает сестру в квартиру Уолкер. Плачет, душит в объятьях, не в силах поверить, что она жива. — Я так волновалась... После того звонка я не знала что делать, места себе не находила! Пожалуйста, скажи, что всё кончено. Ты убила его?       — Это неважно, — заторможенно реагирует Джессика. — Триш, мне, кажется, нужна помощь.