Love Note

      Соичиро устало вздохнул и порадовался про себя, что всегда отличался сильной волей — иначе он бы опять напился в хлам или, хуже того, вовсе ушел в запой. Желание хотя бы так отодвинуть от себя исказившуюся реальность и забыться было слишком сильным. Конечно, гораздо больше Соичиро хотел бы вернуть всё на круги своя, но, кажется, это было не в его власти.       Его сын — красивый, умный, подающий большие надежды юноша, гордость и радость семьи — спутался с парнем. Лайт даже слышать не желал о том, чтобы прекратить столь неподобающие и неестественные отношения с Рюдзаки. "А ведь я хотел, чтобы Лайт остался рядом с L после завершения дела Киры, чтобы расследовал дела вместе с ним... — невесело подумал Соичиро. — Правду говорят: бойтесь своих желаний, потому что я огрёб ещё и с довеском! Думают, я не слышал, как Лайт сегодня утром просил своего ненаглядного Рюдзаки цепь на место вернуть..."       Впрочем, выходки сына не казались Соичиро самым страшным. Возможно, только потому, что он успокаивал себя, твердя как заклинание: тот после заключения дурит, потом одумается... непременно одумается! А как закончится расследование, надо будет сводить его к психоаналитику, пусть побеседуют... "Заклинание" пока помогало.       И всё же Соичиро казалось, что мир рухнул едва ли не в одночасье — вслед за начавшим дурить сыном жена заявила, что уходит. Соичиро до последнего надеялся, что Сатико передумает, но сегодня утром она позвонила и сообщила, что подала на развод. Только высланных по почте тапочек, как в расхожем анекдоте, не хватало для полного комплекта.       Он не был слепым, видел, что их брак даёт трещину, что Сатико кивает с улыбкой на очередное заявление о завале на работе и необходимости задержаться, а в глазах её с каждым разом все больше льда... Знал прекрасно, что она не из тех женщин, которых называют ямато-надэсико*: достаточно вспомнить, какой Сатико была до замужества. И даже думал, что стоит иногда уходить с работы пораньше и уделять семье больше времени... но вот беда, все эти мысли так мыслями и оставались.       Нет, Соичиро не удивился, когда услышал от Сатико, что она устала от одиночества. Добило то, к кому она уходила — к женщине!       "Не слишком ли много гомо-парочек за считанные дни?" — подумал Соичиро даже не со злостью, а с горечью и усталостью.       Это он ещё про Мису не знал. Соичиро вообще старался поменьше обращать внимание на бывшую девушку сына, потому что до сих пор не мог вспоминать без стыда, что по пьяному делу уложил её в койку. Он же всегда был образцовым семьянином, даже в бордель после свадьбы ни разу не ходил — и тут такое!       Но, как часто в жизни бывает, когда изо всех сил стараешься не обращать на кого-то внимания, то время от времени кидаешь взгляды в его сторону. Даже если чуть ли не клялся выкинуть из головы этого человека. И Соичиро заметил, что девчонка сперва утёрла слезы и притихла, а потом начала улыбаться — с каждым разом все более жизнерадостно. Сегодня, уезжая из штаба на съёмки, она и вовсе напевала себе под нос какую-то попсовую песенку...       "За что, Ками-сама? Неужели я так плохо живу, чтобы заслужить всё это?.."       Конечно, абсолютно безгрешным Соичиро не был, но все его грехи остались в веселом студенческом прошлом. А имелись там и вечеринки, после которых он иногда просыпался в незнакомом месте — изредка даже в постели с незнакомой девушкой — и не помнил, что было вчера, и несколько драк, и даже — Великие Боги! — своеобразная дуэль с преподавателем, случившаяся по какому-то совершенно смехотворному поводу, который Соичиро сейчас и вспомнить-то не мог. Зато отлично помнил странную, словно неестественную тяжесть тренировочной катаны в руке. Оружие для "дуэлянтов" любезно приволок кто-то из однокурсников, жаль, Соичиро так и не узнал, кто: уж больно ему хотелось после поединка набить морду доброхоту, подлившему таким вот образом масла в огонь, вместо того, чтобы попытаться остановить безобразие. Ведь мало того, что они с Язамаки-сенсеем чуть не покалечились, так Соичиро еще едва не вылетел из университета. Заместитель ректора тогда рвал и метал, грозился вышвырнуть его к чертям собачьим вот прямо сейчас, но принимать такие решения без ректора он все равно не мог. А тот, вышедший с больничного аккурат на следующий день после этой истории, демонстративно порвал уже составленные по всем правилам документы об исключении из Тоо Ягами Соичиро, заявив, что тогда надо заодно уволить и идиота, который соглашается на дуэль со студентом. А поскольку "идиот", при всех своих недостатках вроде скандального неуживчивого характера и излишней придирчивости, был одним из лучших преподавателей университета, увольнять его никто не собирался.       Когда же Соичиро начал работать, вечеринки и все остальное канули в прошлое: не до того стало. Тем более, он увлекся работой, довольно быстро пошел на повышение и даже о создании семьи как-то не думал, хотя некоторые девушки — коллеги из соседних отделов — поглядывали на него с интересом, а одна даже сделала несколько осторожных попыток завязать отношения. Соичиро сделал вид, что не понял тонких намеков, тем более, тогда чуть ли не весь отдел стоял на ушах, пытаясь поймать какого-то маньяка-психопата, имя которого ныне затерялось где-то в недрах полицейских архивов.       А потом при не самых располагающих обстоятельствах состоялось знакомство с Сатико, начался роман, затем они поженились... Тогда Соичиро думал, что это на всю жизнь.       Он поморщился и слегка помассировал виски: голова болела вроде бы несильно, но все же ощутимо. "Пойду пройдусь, — решил он, выбираясь из кресла, — надо проветриться. Что толку от воспоминаний?"       К его тихой радости, помешать этому намерению мало что могло: никто не дергал Соичиро за рукав, требуя срочно вернуться к работе, его вообще почти не трогали. Рюдзаки и Лайт с головой погрузились в расследование и даже в помощи команды, кажется, не особенно нуждались, а полицейские предпочитали лишний раз не лезть в душу своему шефу. Только Мацуда иногда заглядывал: то кофе приносил, то просто сидел рядом и пытался завести разговор, но Соичиро чаще всего отмахивался от молодого полицейского, чьи неловкие попытки утешить и подбодрить скорее раздражали, чем были приятны.       Сходить проветриться Соичиро так и не удалось: он дошел только до лифта, а когда тот приехал и двери открылись, оказалось, что в кабине самозабвенно целуются Лайт и Рюдзаки.       — В следующий раз лифт блокируйте, когда вам приспичит прямо там потрахаться, извращенцы чертовы! — Соичиро в сердцах стукнул кулаком по стене.       L промолчал, а Лайт попытался оправдаться:       — Папа, мы не... мы просто...       — Хотел бы я знать, что ты в этом находишь!.. — буркнул Соичиро, отворачиваясь, чтобы не видеть зацелованные, чуть припухшие губы сына, и направляясь обратно в комнату. Желание сходить прогуляться исчезло, как сдутый ветром пух. Двери лифта за его спиной сомкнулись с тихим дзиньканьем, видимо, кто-то из парней нажал на кнопку.       "Напьюсь. К чертовой матери напьюсь! И пропадай оно всё пропадом..."       Соичиро даже не догадывался, что его брошенное сгоряча "хотел бы я знать" уже услышано, причём не тем, кому стоило бы это слышать. ___________ *Яма́то-надэси́ко (яп. 大和撫子?, букв. «японская гвоздика») — идиоматическое выражение в японском языке, обозначающее патриархальный идеал женщины в традиционном японском обществе. Подразумевается, что такая женщина превыше всего должна ставить интересы семьи и во всех вопросах отдавать лидерство представителям мужского пола. * * *        — Ладно, сам попросил! — Рюук ухмыльнулся и достал Тетрадь Любви. — Кого бы к тебе отправить для помощи в познании, а? Может, этого, как его там... который у вас как шкаф — большой и молчаливый? Нет, — поморщился он, тоскливо косясь на яблоко из мира Богов Смерти, но так и не решаясь съесть. Хотелось сладких, сочных, человеческих, — не пойдёт. Это было бы слишком скучно. О! — придвинувшись ближе к провалу, Рюук облизнулся, глядя, как человек по имени Мацуда Тота идёт по коридору, явно направляясь к Соичиро Ягами. — Ты же так любишь своего шефа, правда? Вот и покажешь ему, что к чему...       И Бог Смерти торопливо, словно боясь потерять мысль, застрочил в Тетради:       "Ягами Соичиро и Мацуда Тота. Соичиро попросит Тоту заняться с ним сексом, объяснив, что хочет попытаться понять, чем его сыну так нравится, когда того трахает парень. Тота будет в шоке от просьбы, но быстро согласится. Потом, возможно, тоже захочет попробовать. Кто кого будет в дальнейшем трахать — сами разберутся. Тота станет заботиться о своем шефе, а тот будет рад этому, но виду не подаст, сам же будет относиться к нему снисходительно и немного по-отечески".       — Эк тебя понесло-то! — мелко захихикал Зероги. — Скоро на совсем сладенькую романтику потянет, да?       — Опять ты тут?! — Рюук и не заметил, как тот подошел. — Может, хватит уже следить за мной?       — А что мне еще делать?       — Что угодно, только не действуй мне на нервы своим присутствием! — эти слова Рюук почти прорычал.       Зероги не стал спорить и послушно отошел прочь, пробурчав что-то невнятное — Рюук не потрудился прислушаться.       — Что угодно, говоришь? — бормотал меж тем Зероги. — Ладно, как раз и проверю, только ли на людей действует Тетрадь Любви, — с этими словами он немного неровно вывел на украденном недавно листе:       "Маарас и Рюук. Вопреки всему..."       Дописать все, что задумал, Зероги попросту не успел — налетевший порыв холодного колючего ветра вырвал листок из его рук и понёс мимо Рюука прямо к вспыхнувшему розовато-оранжевым, как человеческое солнце на закате, провалу... и скрылся в мягком сиянии, едва не задев по лицу шагнувшего на пыльную землю Маараса.              * * *       Тота Мацуда шел по коридору, стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы не расплескать горячий свежесваренный кофе, наполнявший чашку до самых краёв. Кофе предназначался не ему, и потому Тота особенно осторожно обращался с напитком. Для себя он так не старался, но шеф — другое дело.       "Если бы я мог сделать хоть немного больше, чем этот дурацкий кофе! — от этой мысли Мацуде на миг захотелось швырнуть чашку о стену. Ему хотелось, чтобы Соичиро-сан улыбался, чтобы с прежним энтузиазмом пытался разобраться в этом сложном и запутанном деле, чтобы... мог не беспокоиться за сына, которого подозревал L. Но, кажется, всё это выходило за пределы слишком скромных возможностей Тоты. — Почему я такой никчемный, а?"       Нельзя сказать, что Мацуда совсем ничего не пытался сделать. Он даже рискнул заговорить на эту тему с Лайтом, пытаясь убедить, что не стоит так огорчать отца. Получил в ответ хмурое: "А меня огорчает, что отец готов любить меня лишь до тех пор, пока я подхожу под его идеал сына. Ты думаешь, мне лучше?" — и отступился. Наверное, попытайся Лайт отделаться от Мацуды каким-нибудь насмешливым замечанием, тот бы не отстал от него вот так сразу, но спорить с этим... Тота не был склонен разбираться, чья правда лучше и кого сильнее обидели - он просто не мог равнодушно смотреть, как человек, которого он уважал, которым восхищался, который был ему по-своему дорог, страдает.       — Соичиро-сан, — Тота осторожно поскребся в дверь комнаты, — кофе хотите?       Несколько мгновений тишины показались томительно долгими, потом в ответ прозвучало:       — Буду. Ты его очень вовремя принёс.       Мацуда шагнул через порог, и увиденное заставило его тоскливо вздохнуть: шеф как раз поставил на журнальный столик полупустую бутылку коньяка.       — Может, не стоит?.. — робко начал Тота, кивая на бутылку. — Все равно ведь не поможет.       — Мацуда! — рыкнул Соичиро. — Я и без тебя прекрасно знаю, что это не метод. Но так хоть спать до утра буду спокойно, а не вертеться, как уж на сковородке, тщетно пытаясь не думать, во что превратилась моя жизнь за три дня. За каких-то три дня, понимаешь?! — он попытался грохнуть кулаком по столу, но Тота успел перехватить руку, крепко стиснув пальцами запястье.       — Не надо, Соичиро-сан, — тихо и немного грустно сказал он, — тоже ведь не поможет. Знаете, а я попытался сегодня поговорить с Лайтом, только он не стал меня слушать.       Какое-то время оба молчали. Шеф Ягами мрачно буравил Мацуду тяжелым взглядом, а тот, явно смутившись, изо всех сил старался не отвести глаз. Это длилось довольно долго, а потом, как ни странно, первым сдался Соичиро.       — И зачем ты все это делаешь? — спросил он, осторожно высвободив руку, опустился в кресло и устало глянул на своего подчиненного снизу вверх. — Кофе мне таскаешь, пытаешься как-то повлиять на моего сына, даже зная, что толку от этого не будет... Зачем?       — Потому что вы — мой пример для подражания, шеф, — Мацуда улыбнулся, — я вас очень уважаю и хочу сделать для вас что-нибудь приятное. Хотя толку с меня немного, сам знаю, — он виновато развел руками.       — Пример для подражания, говоришь? Хороший пример нашёл, нечего сказать: семья у меня развалилась, работа тоже под вопросом. Если мы не поймаем Киру, черта с два нас кто в должности восстановит. Наверное, правильно сегодня сделал Айзава, что ушел отсюда, а мы, если дело окончится ничем, пойдем улицы мести...       — Почему обязательно улицы? — Тота присел на подлокотник кресла, благо, то было массивное, а подлокотники - на редкость широкими и удобными: захочешь, а не свалишься. Не то что у L. — Давайте откроем частное сыскное агентство, а? Опыт у нас есть, справимся. А раскрутиться... ну, пусть Рюдзаки с Лайтом помогут, жалко им, что ли? Все равно, мы же не будем конкурировать с самим L, верно? Он берет самые сложные дела, а мы займёмся чем-нибудь попроще...       — За чьими-то неверными жёнами будем следить? — у Соичиро эта идея особого энтузиазма не вызывала.       — Не обязательно! Частные детективы и кражи расследуют, и убийства... Нет, зря вы так скептически к этому относитесь, Соичиро-сан: частный сыск уж точно интереснее, чем улицы мести. Арендуем себе где-нибудь маленький офис, вы будете заниматься аналитической частью, а я — носиться по городу в поисках улик и следить за подозреваемыми. Хоть круглые сутки работать буду! Я вообще ради вас на все готов, верите?       — В самом деле? — Соичиро слегка замялся и не слишком уверенно взглянул на Мацуду.       — Конечно! — с жаром воскликнул тот. — Всё, что попросите.       Кто же знал, что разговор так удобно повернётся? Что фраза "Хотел бы я знать, что ты в этом находишь", в сердцах брошенная сыну, будет вертеться в голове весь остаток дня, и в конечном итоге трансформируется в почти безумную мысль попытаться понять самому... на практике. Но попросить о подобном не так-то просто.       Наверное, кто-нибудь другой смог бы уложиться ровно в одну фразу: "Даже трахнуть своего старого шефа?", сказанную цинично-насмешливым тоном — ровно тем, которые позволяет при желании обратить все в шутку. Кто-нибудь другой, но не Соичиро Ягами. Он пытался объяснить — не столько Тоте, сколько самому себе, — что толкнуло его на это решение, почему и зачем. Что это — попытка понять, дурацкая, наверное, но все же... Вот только высказывать подобные просьбы всегда нелегко, а уж когда они идут в разрез с давно сложившимися устоями, как общественными, так и личными, рвут шаблон, как говорит молодежь, — особенно трудно. И потому одна фраза с легкостью превратилась почти в десяток — сумбурных, сбивчивых, обрывочных.       Тота замер на подлокотнике кресла, как дрозд на жёрдочке, и слушал, не перебивая. А потом, когда его шеф всё-таки закончил, у него самым натуральным образом отвисла челюсть.       Мгновение, другое... Мацуда клацнул зубами, подбирая челюсть, посмотрел сначала на Соичиро, потом на бутылку коньяка, к которой сегодня так никто и не притронулся, опять на Соичиро... и жалобно пробормотал:       — Вы же вроде ещё не пили.       — А говоришь, всё что угодно, — криво усмехнулся тот. — Хоть бы словами красивыми не кидался...       Мацуда слез с подлокотника и выпрямился, поворачиваясь лицом к своем шефу. Глубоко вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Он прекрасно знал, что словами бросаться не стоит, а уж если бросаешься, то и отвечать за них надо. Вот только даже если бы он хоть раз рискнул просто подумать о чем-то подобном, то уж точно не... так.       — Я от своих слов не отказываюсь, — тихо и очень серьезно сказал Тота и принялся развязывать узел галстука чуть дрожащими пальцами.              * * *       Иногда обязанность наблюдать за участниками расследования — по мере возможности за всеми, но особенно за Лайтом Ягами — несколько тяготила Ватари. Например, в те моменты, когда в штабе происходило нечто слишком интимное, чтобы пожилой, воспитанный в строгих традициях джентльмен мог позволить себе оставаться зрителем. В таких случаях он обычно шел на компромисс с той частью своего "Я", которая была наиболее подвержена влиянию впитанных с детства норм морали, и отключал изображение на мониторе. Запись по-прежнему велась, но сидящий в пункте наблюдения Ватари слышал только звук, которому, будучи ярко выраженным визуалом, не придавал особенного значения.       — Я, конечно, много чего могу, если очень надо, — прозвучал в тишине пункта наблюдения чуть искаженный динамиками жалобный голосок Мацуды, — но чтоб шефа своего трахать...       — Тота, заткнись и займись уже делом! — судя по голосу, Соичиро был слегка раздражен и вдобавок не испытывал особенной уверенности в том, что происходящему стоит позволить продолжаться.       Ватари тихонько вздохнул и несколько раз щёлкнул мышкой. Определённо, звук сегодня тоже был лишним.              * * *       — Шеф... — Мацуда старательно прятал в подушку покрасневшее лицо.       — Все нормально, Тота, — Соичиро легко коснулся его чуть влажной от пота спины, — все нормально.       — Точно? Ну ладно. Но дурацкий же был эксперимент, если подумать. Дело же не в... эээ... технической стороне вопроса.       Соичиро несколько мгновений задумчиво смотрел на Мацуду, а потом неожиданно рассмеялся и сказал:       — Действительно, дело в чувствах, а не в физическом влечении. Но... я все равно не понимал, как можно переступить эту грань и признать естественным секс между людьми одного пола. Мне всегда казалось, что это противоречит самой человеческой природе.       Вообще-то Соичиро разговоры после секса никогда не жаловал, считая самым лучшим, что можно сделать после секса, крепкий здоровый сон. Можно даже в обнимку. Вот только сейчас он едва ли смог бы уснуть: сперва следовало хотя бы частично примириться с тем, что он переспал с мужчиной, добровольно согласился быть снизу, да еще и — стыд-то какой! — удовольствие от этого получил. Лежавший рядом Тота явно тоже не мог уснуть, но вряд ли его столь сильно волновали вопросы морали. Скорее уж, порванный шаблон починить не мог: как же, он, младший, подчиненный — и сверху? Хотя актив из него, конечно...       И теперь оба прятались за разговорами, пытаясь отвлечься от собственных мыслей. Да и в душ стоило сходить, вот только желания подниматься с постели ни один из них не испытывал.       — А мне кажется, когда люди по-настоящему любят, то в этом нет ничего стыдного, — Тота наконец-то перестал прятать лицо в подушке и перевернулся на спину. — Бывает же так, что влюбляются и... — он ненадолго замолчал, а потом добавил немного невпопад: — У очень близких друзей такое бывает, я слышал.       — Вот только про близких друзей не надо! — Соичиро нахмурился, отворачиваясь. Мацуда, сам того не ведая, задел слишком чувствительную струну в его душе, пробудил воспоминания, от которых становилось больно.       — Шеф! — кажется, Тота даже слегка испугался, сообразив, что сказал что-то не то. — Извините, я не хотел, правда...       Ответом был тяжелый вздох.       "Какой он все-таки непосредственный и искренний. И добрый. Не понял ведь даже, что не так, а уже извиняется", — с этими мыслями Соичиро развернулся обратно и некоторое время задумчиво смотрел на притихшего Мацуду.       — У меня когда-то был друг, — начал он без предисловий, — очень близкий. Его звали Сацуми Хару. Мы познакомились в старшей школе, потому вместе поступали в университет, вместе начинали работать. Жили в одной комнате в общежитии, пока были студентами, у нас во многом совпадали вкусы, на втором курсе даже влюбились в одну и ту же девушку — и, как только это выяснилось, одновременно решили ее забыть, потому что никакая девушка не стоила нашей дружбы. Хару выручил меня, когда мне не хватало денег, чтобы внести первый взнос за дом, а потом сам жил у меня какое-то время — нарвался на аферистов, которые облапошили его со съемной квартирой. Дело тех аферистов мы тоже, кстати, вместе расследовали. А потом, опять вместе, перевелись в отдел по расследованию убийств. Когда мы брали одну банду, какой-то урод подстрелил Хару... Я до сих пор помню жуткое ощущение пустоты, появившееся после того, как он умер в машине скорой. Это хорошо, что я к тому времени был женат, потому что иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Сатико успела вправить мне мозги на место до того, как я нажал на курок, — Соичиро криво усмехнулся углом рта. — Надавала мне пощечин, а потом долго говорила о том, что это было бы слишком эгоистично, что у меня есть сын, которому я нужен, и родители, и она, в конце концов... Саю тогда еще не родилась, — он замолчал ненадолго, потом продолжил: — Про нас с Хару половина однокурсников перешептывались, Хару однажды рассказал, как кто-то к нему подкатывал с вопросом, правда ли, что мы больше, чем друзья. А он тогда рассмеялся и ответил, что это было бы слишком пошло. Только все равно ведь шептались, даже на работе какое-то время, поначалу. А между нами никогда ничего такого не было.       Соичиро замолчал, прикрывая глаза.       Хару... Всегда чуть растрепанные черные волосы, спокойный и уверенный взгляд удивительно светлых для японца серых глаз, открытая жизнерадостная улыбка. Любимец девушек, блестящий студент, впоследствии — один из лучших сотрудников их отделения. Хару мог с головой уходить в работу, забывать есть, пить и спать во время расследования очередного дела, но никогда не влюблялся всерьез. Зато мимолетных романов в его жизни хватало. Соичиро не раз в шутку подкалывал друга, спрашивая, скоро ли тот женится, а Хару пожимал плечами и говорил, что у него всё ещё впереди. Он был уверен, что проживет долго.       Тогда, в машине скорой, в его глазах горела отчаянная жажда жизни, смешанная со страхом и какой-то детской обидой: Сацуми Хару был слишком молод, чтобы умирать. Соичиро помнил, как слабели пальцы, сжимавшие его руку, потом окрепли на миг, и Хару прошептал:       — Если я не доеду до больницы... хочу, чтобы ты знал: в моей жизни не было никого дороже тебя.       И понимай, как хочешь.       Иногда Соичиро казалось, что не было ни капли двусмысленности в этих словах, а в другой раз — что Хару просто знал его слишком хорошо, и поэтому... поэтому... Он отмахивался от подобных мыслей, хотя не они были самыми страшными. Гораздо страшнее оказалось осознать, насколько дорог ему был погибший друг. А то, что пуля, оборвавшая жизнь Хару, на самом деле предназначалась ему, и вовсе сводило Соичиро с ума. Раз за разом перед внутренним взором прокручивалось, как в замедленной съемке: бандит вскидывает пистолет, яростно давя на курок, а Хару делает шаг в сторону, становясь аккурат на пути пули, а потом начинает медленно-медленно заваливаться назад...       Соичиро всегда думал, что самоубийство — последнее, что он мог бы сделать в своей жизни. Ровно до тех пор, пока теплые пальцы Сатико не стиснули его запястье и он не сообразил, что держит пистолет у виска и уже почти надавил на курок.       — Шеф, может, в душ все-таки сходим? — тихий голос Тоты заставил Соичиро отвлечься от своих мыслей.       — Если хочешь, иди один, я утром приму душ.       — Тогда я тоже утром, — Тота улыбнулся и придвинулся ближе, уткнувшись, точно щенок, в плечо своего шефа.       "Завтра, — подумал Соичиро, — все завтра: думать, вспоминать, сожалеть и стыдиться. Или, плюнув на все, просто жить дальше. А сейчас — спать".              * * *       Очередной рабочий день в штабе расследования начинался тихо и на удивление малолюдно даже для такого небольшого коллектива.       — Такое ощущение, что скоро заниматься расследованием будут только трое: ты, я и Ватари, — с явным неудовольствием в голосе сказал L, глядя на Лайта.       — Ну что поделать, если у всех остальных проблемы и только у нас с тобой всё достаточно хорошо, чтобы работать? Айзава вон вообще ушел, — Лайт говорил нейтральным тоном, так, будто происходящее не имело особого значения. Но в душе он осуждал... даже не Айзаву, нет, а собственного отца. Тот всегда был очень ответственным, а теперь не торопился приниматься за работу. Единственное, что Соичиро делал с энтузиазмом, так это уезжал куда-нибудь, если возникала необходимость.       — Кхм!       — Извините, Моги-сан, — впрочем, особого раскаяния в голосе L не чувствовалось, — значит, четверо. Кстати, Лайт, может, сходишь к своему отцу и спросишь, собирается он сегодня работать или как?       У Лайта от такого предложения весь рабочий настрой мигом пропал. Лишний раз общаться с отцом ему не хотелось совершенно: какая радость выслушивать в очередной раз одни и те же претензии?       — Может, ты сам сходишь, а, Рюдзаки? — спросил он без особой надежды. — Ты же тут главный, как-никак.       — Я могу, конечно, — задумчиво отозвался L, не торопясь отрываться от таблиц и графиков на мониторе, — но ты сам знаешь, что я обычно выражения не выбираю, а твой отец — это всё-таки твой отец. Лучше сам сходи.       Лайт вздохнул и нехотя поплелся разыскивать отца. В голову опять полезли мысли о семье. Мысли, которые были редкими, пока с его семьей всё было в порядке, а теперь — когда родители решили развестись, а мама и вовсе уже нашла, к кому уйти — раз за разом в голову лезло, как мало он ценил то, что у него было. Интересно, а папа что теперь будет делать — снова женится или предпочтёт все силы отдать работе, не отвлекаясь на отношения с кем бы то ни было?       Перешагнув порог отцовской комнаты, Лайт понял, что знать ответ на свой вопрос он на самом деле не хотел. Совершенно не хотел! И будь он менее сдержан в проявлении эмоций, уже съезжал бы по стеночке с вытаращенными глазами — а так только замер на месте.       Дверь ванной комнаты была приоткрыта, и Лайт отлично видел, как его отец стоял, придерживая за талию невозможно счастливого Мацуду, а тот осторожно водил бритвой по лицу любимого шефа, сбривая утреннюю щетину. Они находились так близко друг к другу, слегка соприкасаясь бедрами и, что окончательно добило Лайта, оба были по пояс голыми.       — Папа... — придушенно пискнул Лайт, в кои-то веки не совладав с голосом. Он еще мог понять, когда такое отколола его мать: в конце концов, она всегда спокойно относилась к подобным вещам и не раз говорила, что для настоящей любви пол не важен. Но отец, убеждённый натурал, яростно не принимавший "всю эту гомосятину"... Если бы Лайту сказал кто-то другой, он бы не поверил, но картина перед его глазами даже двусмысленной называться не могла.       Соичиро, услышав голос сына, медленно повернулся. Его лицо напоминало странную полумаску: одна половина гладко выбрита старательным Тотой, другая еще белая от пены для бритья. Лайт стоял неподвижно и смотрел, как с лица отца исчезает едва заметная улыбка, в чуть прищуренных глазах гаснут теплые огоньки, а на их место приходит смятение и смущение.       Замешательство наконец-то прекратилось, и на смену ему вполне предсказуемо явилось возмущение.       — Ну, знаешь! — выдохнул Лайт. — Меня осуждаешь, а сам!..       Соичиро вздохнул.       — Я знаю, что не мне тебя осуждать, — тихо сказал он, — не теперь.       — Лайт, — Мацуда шагнул вперёд, — тебя Рюдзаки прислал, да?       — Угадал, — кивнул тот, — Он недоволен, что работа стоит и не все торопятся просыпаться и включаться в процесс.       — Тогда иди и скажи, что мы будем через пятнадцать минут, — попросил Соичиро, — и, Лайт...       — Что?       — Давай поговорим... обо всём случившемся, только, естественно, не прямо сейчас.       Лайт несколько мгновений смотрел на отца, потом сдержанно кивнул и вышел из комнаты. Он был уверен, что этот разговор будет состоять отнюдь не из упреков и возмущенных требований прекратить "это безобразие", что не могло не радовать. У жизни по-прежнему был легкий привкус безумия, но чёрная полоса, кажется, заканчивалась. Впрочем — тут Лайт подумал о Рюдзаки, невольно улыбнувшись — беспросветно-чёрной она и не была.