Love Note

      — Ох, мать моя... порядочная замужняя женщина!       Рядом кто-то весело фыркнул, но Сатико не обратила на это внимания. Сейчас она была явно в настроении пополнить собой число риторически вопиющих о том, кто придумал это кошмарное Утро После Пьянки.       — Голова? — понимающе поинтересовалась, наклонившись над Сатико, красивая светловолосая женщина.       Сатико слабо кивнула в ответ на её вопрос. Светловолосая пообещала сейчас вернуться и удалилась.       Пока она отсутствовала, Сатико удалось напрячь взорванный алкоголем мозг и воскресить в памяти вчерашние события. Ссора с Соичиро, желание надраться, как в молодости, клуб, знакомство с Уэди, весело и плавно дошедшее до койки... Сатико не жалела. Более того, она вдруг поймала себя на мысли, что постельную часть их с Уэди приключений она не прочь повторить, вот только не прямо сейчас, а то голова...       — Держи, — вернувшаяся Уэди протянула ей какую-то таблетку и стакан минералки.       "Надеюсь, не колёса..." — подумала Сатико. Она помнила, как гуляла на вечеринках тогда, в молодости. И то, как богатеньким мальчикам и девочкам могли наутро подсунуть наркоту под видом таблеток от похмелья — тем, кого хотели подсадить, но кого этой наркотой не удалось накормить даже в разгар вечеринки.       Впрочем, от таблеточки Сатико не улетела — ни сразу, ни чуть позже. Просто через какое-то время стало полегче. А умница Уэди не нагружала Сатико своим присутствием, возилась где-то на кухне, дожидаясь, пока ей станет легче. Впрочем, Сатико потребовалось не так уж много времени, чтобы прийти в себя. Точнее, прийти в себя настолько, чтобы оторваться от кровати. Одевшись, она присоединилась к Уэди на кухне.       — С добрым утром — если только утро после пьянки вообще может быть добрым, - запоздало поприветствовала Сатико хозяйку квартиры.       — Думаю, может, — с улыбкой ответила Уэди, наливая две чашки кофе. — Не жалеешь?       — О вчерашнем-то? Нет. А должна?       — Откуда я знаю? Просто... прожить двадцать лет с мужчиной, а потом безо всяких сомнений упасть в койку с женщиной — такое мало кто может.       — Я тебе уже говорила, что для меня подобное не впервые, — Сатико мягко улыбалась, обхватив ладонями чашку с кофе и вдыхая поднимающийся над кофе пар. — К тому же алкоголь сильно притупляет сомнения, если таковые имеются.       — У тебя и дети небось есть... — Уэди продолжала упорно размешивать в чашке давно растворившийся сахар. Она улыбалась вроде бы беспечно и весело, но нервно брякающая о стенки чашки маленькая ложечка портила всё впечатление.       — Двое, — кивнула Сатико. — Сын и дочь.       — Наверное, в семью вернёшься... — Уэди прекратила мучить чашку и отпила глоток кофе.       — Для тебя так важно знать это? — Сатико чуть прищурилась, внимательно глядя на Уэди. — Я была уверена, что для тебя произошедшее не больше, чем приключение на одну ночь...       — Знаешь... — красивые губы Уэди изогнулись в мягкой задумчивой улыбке. — Я уже не девочка, но иногда мне до сих пор бывает трудно разобраться в собственных чувствах. Сейчас... я не уверена, как назвать то, что мною движет, я почти ничего о тебе не знаю, но я хочу, чтобы ты осталась.       — Вот как? И ты точно уверена, что тебе нужна уже немолодая домохозяйка, у которой двое детей, и которая даже ещё не развелась с мужем?       — А почему нет? — Уэди дерзко рассмеялась. — Мне, знаешь ли, нравятся женщины постарше. Молоденьких фитюлек я, если хочешь знать, вообще терпеть не могу, потому что дуры. Не все, конечно, но их хватает.       — А мужики? — поддела Сатико.       — А пошли они во все известные науке места, — скривила губы Уэди и, вытащив из кармана сигареты, закурила. — Надоели хуже зубной боли. Может, я в этом плане невезучая, но мужики мне всё попадались из тех, от кого, в основном, одни моральные убытки. И иногда ещё и финансовые. А те, от которых убытков вроде могло бы и не быть, были мне не любовниками, а приятелями. С приятелями даже если раз-два переспишь, всё равно ведь ничего не будет... у меня, по крайней мере. Совместить дружбу и любовь у меня выходило только с женщинами.       — А я давно забыла, как это — с женщиной, — Сатико задумчиво глядела куда-то сквозь пространство. — И даже не думала, что придётся вспомнить. Я не знаю, что у нас с тобой получится, но... попробовать будет интересно. Только, думаю, мне сперва стоит поговорить с мужем, и не как вчера — с криками и руганью, а спокойно.       Уэди сжала пальцы в кулак.       — Хм... Ты не будешь возражать, если я пойду с тобой?       — Буду, — твёрдо сказала Сатико. — Просто я не уверена, что в твоем присутствии у нас с Соичиро получится тот самый нормальный разговор, на который я надеюсь. И только не говори мне, что ты уже сейчас ревнуешь!       — А что тогда?       — По пятой точке получишь, — пообещала Сатико.       — Хорошо, не буду, — и Уэди засмеялась.              * * *       — Значит, ты всё-таки уходишь?..       За окном кафе проходили люди, проносились машины... Соичиро сидел напротив Сатико и выжидающе смотрел на неё. Сатико видела, что он жалеет о вчерашнем, что готов, опустив голову, просить прощения за эту случайную измену, на которую подтолкнул его алкоголь. Наверное, случись подобное год или два назад, Сатико простила бы, хотя и не смогла бы сразу отделаться от чувства, словно её предали. Но сейчас она вдруг ощутила, что воспоминание об увиденном вчера в штабе L её больше не задевает и не ранит. При этом Сатико не могла сказать, что ей стало абсолютно всё равно, кто ещё может оказаться в постели её пока ещё мужа. И уж тем более не могла сказать, что человек, с которым она прожила двадцать с лишним лет, в одночасье стал ей чужим. Нет, Соичиро по-прежнему был для неё близким человеком, но при этом Сатико неожиданно чётко понимала, что возвращаться она не хочет.       — Да, ухожу, — кивнула она и отпила немного чая из чашки с красивым золотисто-зелёным драконом. Чуть грустно улыбнулась, проследив ногтем изгиб гребня на драконьей спине, потом поставила чашку обратно на стол.       — Но, Сатико, может, не стоит решать так поспешно? — негромко спросил Соичиро. — Ломать семью из-за одной-единственной измены — действительно единственной, поверь — не слишком ли?       — Нет, Соичиро, ведь дело вовсе не в измене, — Сатико вздохнула. — Я устала от одиночества, понимаешь? Да, я знаю, что твоя работа очень важна, но сколько раз из-за неё ты вовсе не возвращался домой вечером, ночуя в управлении? Я давным-давно сбилась со счёта. И если я останусь, то всё будет по-прежнему, а я не могу и не хочу, чтобы это продолжалось. Может, с точки зрения общепринятых норм я поступаю неправильно, но мне кажется, что так — честнее. Обо мне скажут, что я плохая жена и плохая мать... пусть. Какой я была женой, тебе известно лучше, чем досужим сплетникам. И я вовсе не собираюсь забывать о том, что я мать, но Лайт и Саю уже достаточно взрослые, чтобы не нуждаться в моём постоянном присутствии, — она немного грустно улыбнулась. — Но, наверное, правы были в своё время наши родители, когда сказали, что ничем хорошим наш брак не закончится. Полицейский, для которого честь и долг превыше всего, и который готов забыть о себе ради своей работы, — и эгоистичная избалованная девчонка, готовая наплевать на всё ради своих интересов. Не слишком подходящая пара, верно?       — Ты преувеличиваешь, — Соичиро улыбнулся. — Даже в юности ты не была такой, а за эти годы сильно изменилась. И всё же... может, останешься?       Сатико отвела глаза. Она сама не понимала, что с ней творится — словно что-то резало её надвое: чёткое осознание того, что она действительно поступает слишком поспешно, странно смешивалось с твёрдым намерением уйти. "Зачем я это делаю? Почему мне кажется, что именно так будет правильно? И почему, несмотря на кажущуюся правильность, мне так больно уходить? Может, плюнуть на всю эту мешанину, всё простить и остаться?.."       Смотреть на Соичиро она сейчас не могла. Прикусив губу, Сатико подняла глаза, глядя поверх его плеча... у входа в кафе стояла Уэди. Сейчас она была совсем другой, не той, вчерашней, дерзкой и броской, с чуть насмешливой улыбкой на ярких губах и тлеющей сигаретой меж пальцев. Солнечные лучи мягко золотили светлые волосы, скользили по складкам свободной белой блузки, по сжатым в замок рукам, по лицу, на котором застыло выжидающе-грустное выражение... Уэди была уверена, что Сатико всё же не останется с ней. Но для Сатико внезапно оказалось сложнее предать эту, почти незнакомую женщину, а не человека, за которым она была замужем двадцать с лишним лет. Сатико на миг отвела взгляд в сторону, а потому всё же взглянула мужу в глаза:       — Да, Соичиро, я ухожу.       Он смотрел на неё довольно долго, наверное, ждал, что она смутится, опустит взор, передумает... Сатико не отводила глаз и ничего больше не говорила. Наконец, Соичиро медленно проговорил:       — Хорошо, как пожелаешь.       Поднялся, как-то тяжело и неловко, и медленно пошёл к выходу из кафе. Сатико видела, как он на миг замедлил шаг, проходя мимо Уэди: догадался, понял, что жена уходит не в никуда. Она могла лишь догадываться, как Соичиро грустно усмехнулся, взглянув на Уэди, и пошёл прочь. Сатико отвернулась к окну.       Как хорошо... как хорошо, что в кафе тонированные стёкла, в которые не вглядываются досужие прохожие — и никто не заметит, что по её щекам медленно стекают слёзы...       Сатико почувствовала, как Уэди присела рядом, но оборачиваться не торопилась. Тёплая рука легла ей на плечо, и Уэди тихо сказала:       — Прости меня. Прости, что я вот так появилась в твоей жизни. Я...       — Не проси прощения, — перебила Сатико, поворачиваясь к ней. — За это прощения никогда не проси. Это был мой выбор, понимаешь?       И когда Уэди легко провела пальцами по её щекам, стирая слёзы, Сатико тоже нашла в себе силы улыбнуться.              * * *       Наверное, ещё дня три назад Лайт был бы доволен таким поворотом событий: Рюдзаки снял с него цепь, хотя и находился по-прежнему всё время рядом с ним. Но теперь постоянное присутствие детектива не раздражало юношу, а вызывало тёплую улыбку. Теперь Лайт сам ни на шаг не отходил от Рюдзаки и даже немного скучал по ощущению металлического браслета на запястье. Словом, чувства, вызванные отсутствием цепи, были несколько противоречивыми, но в целом положительными.       И дня три назад Лайт был бы очень рад, если бы Рюдзаки отпустил его навестить мать и сестру и даже сам не увязался бы следом. Но сейчас все мысли юноши были не об этом.       Лайт знал, что отец утром разговаривал с матерью по поводу их вчерашней ссоры, но он отказался отвечать, чем закончился разговор. В итоге юноша примерно пару часов изводил себя, постоянно отвлекаясь от работы и думая, действительно ли мать подаст на развод или тогда она выпалила это сгоряча. Если судить по мрачному лицу отца, выходило, что это действительно произойдёт, но Лайт в глубине души надеялся, что через пару дней мать всё же передумает.       Поскольку Лайт никогда не любил довольствоваться догадками, он попросил Рюдзаки отпустить его домой на остаток дня, обещая вернуться к вечеру. Детектив, видя состояние юноши, отпустил его, но не забыл предупредить, что если за время отсутствия Лайта случится нечто подозрительное, то, как минимум, цепь вернётся на место.       — А как максимум, ты посадишь меня в ту самую камеру, связав по рукам и ногам, и будешь навещать утром и вечером с баночкой смазки в кармане, — Лайт улыбался, говоря это, но в его глазах Рюдзаки всё равно заметил беспокойство — и явно отнюдь не по поводу возможного возвращения цепи. — Знаешь, если бы не эта ситуация, я бы ещё пошутил, сказав что-нибудь вроде, что сам с удовольствием дам тебе повод для подобных сексуальных экспериментов. Но сейчас мне как-то не до того, — Лайт грустно улыбнулся.       — Я догадался. Езжай и будь добр вернуться часам к одиннадцати или, в крайнем случае, к полуночи.       — Конечно, дорогая крестная, я же помню, что после полуночи карета превратится в тыкву, — этой шуткой Лайт старался не столько Рюдзаки развеселить, сколько себе поднять настроение, но получилось не очень. И Рюдзаки, кажется, понял это, если судить по его взгляду... Но у Лайта пока плохо получалось хотя бы примерно догадываться, о чем тот думает, по его глазам, так что он не мог судить с уверенностью.       Если бы не полезная привычка следить за выражением лица, до дома Лайт бы, наверное, ехал, удивлённо хлопая глазами — когда отец узнал, что он собирается домой, то раздражённо бросил:       — Езжай, езжай, извращенец, мамин сын...       На вопрос Лайта, что же всё-таки стряслось, Соичиро только посмотрел на него, мрачно и устало, и отвернулся. Лайт пожал плечами и в недоумении отправился домой.       ...Когда, добравшись до дома, Лайт открыл дверь и вошёл в гостиную, удержать невозмутимое выражение лица у него всё же не получилось. Нет, там не происходило ничего особенного, присутствующие просто сидели и пили чай. Но в первый момент Лайт даже не узнал свою мать. Что поделать, он был всего лишь парнем и никак не мог привыкнуть к тому, насколько может менять женщину одежда, прическа и макияж. Привычную неброскую одежду Сатико сейчас сменила на обтягивающие джинсы и довольно открытую блузку, её каре превратилось в рваную стрижку, и, кажется, волосы были окрашены: раньше они не переливались несколькими оттенками ни на солнце, ни в электрическом свете. Макияжа — минимум, впрочем, Лайт знал, что мать не слишком любит краситься. И, надо отдать Сатико должное, она ни с чем не переборщила, правда, Лайт сомневался, что ей удобно в её новых туфлях: на таких высоких каблуках даже Миса не ходила. Если, конечно, это Сатико принадлежали те туфли с рисунком под змеиную кожу, что стояли в уголке прихожей, возле входной двери...       А рядом с Сатико сидела некая дама в кожаных брюках и тёмной водолазке, блондинка, явно иностранка. Когда Лайт вошёл, она как раз пригубила чай из чашки, а потом быстро облизнула ярко накрашенные губы. По другую сторону от Сатико сидела Саю, как приличная девочка, сложив ручки на коленках, и украдкой косилась на незнакомку.       Но больше всего поразило Лайта не преображение матери, а то, что светловолосая гостья держала её за руку, то и дело поглаживая пальцами её кисть. "Извращенец, мамин сын" — всплыли у Лайта в голове слова отца. Сложить два и два было совсем не трудно...       Он молчал слишком долго, и первой заговорила незнакомка:       — Это и есть твой сын, Сати-тян? Очень симпатичный юноша. И, кажется, догадливый, если судить по выражению его лица...       — Вы меня с ума сведёте, — выдал Лайт вместо приветствия. — Сначала отец, теперь ты, мама...       — Лайт! — широко распахнула глаза Саю. — А папа-то что сделал?!       — Я ей пока не говорила, — заметила Сатико, поднимаясь.       — Может, лучше останешься в блаженном неведении, сестрёнка?       — Нет, я хочу всё знать!       Но вопль Саю пока остался без ответа. Сатико с улыбкой обняла Лайта.       — Я даже не ожидала, что ты придешь, сынок, думала, тебя никуда не отпускают из штаба... Я сейчас принесу для тебя чашку, — сказала она, отстраняясь. — А пока познакомься с Уэди, — она кивнула на гостью.       Не успела мать уйти на кухню, как Саю вновь насела на Лайта с вопросами:       — Лайт, что там стряслось? И как там папа? А то до него даже дозвониться нельзя...       — Думаю, твоя мама очень любит тебя, вот и не торопится говорить, — сказала Уэди Саю. — Всё-таки новости могут показаться тебе шокирующими...       — Не надо держать меня за маленькую девочку, Уэди-сан! — обиделась Саю. — Я имею право знать, что происходит. И мне кажется, случилось что-то серьезное!..       — Ты догадлива, сестренка, — криво усмехнулся Лайт, устраиваясь в кресле. — Хотя "что-то серьезное" — это мягко сказано. Случился... дурдом какой-то и, кажется, наши родители собираются разводиться.       — Что?!! — Саю аж подскочила — и замерла возле дивана, растерянная и, похоже, даже испуганная. — Лайт... почему...       — Не надо было так сразу, — заметила Сатико, вернувшись из кухни с чашкой в руках. — Да и с кого всё началось-то? — поддела она, наливая Лайту чай.       — А у меня нет семьи и детей! — огрызнулся Лайт. — И я даже ничего Мисе не обещал, она сама себе всё придумала... — и он, вздохнув, принялся рассказывать об их с Рюдзаки внезапно вспыхнувшем влечении друг к другу, о том, как их застукал аж весь штаб расследования скопом, о тяжёлом и неприятном разговоре с отцом, истерике Мисы, и утре, когда мать, явившись в штаб, застала Мису в постели отца. — ...ладно, папа там, наверное, уже до зелёных человечков надрался к тому моменту, как Миса к нему заявилась, так что его ещё хоть как-то понять можно: опьянение и мозг — вещи несовместимые. Но Миса-то трезвая была! Будь она тоже пьяная... Впрочем, списывать всё на алкоголь тоже нельзя.       Саю слушала и могла только молча хлопать глазами. Лайт видел, что глаза у сестрёнки подозрительно поблёскивают, но пока Саю не плакала. Впрочем, даже если бы она разрыдалась — куда денешься от этой реальности?       — Но даже не в измене дело, — перехватила нить разговора Сатико, стоило Лайту замолчать. — Вернее, и в ней тоже, но это, наверное, была последняя капля. Просто я уже давно чувствовала себя слишком одинокой. Сами посудите... "Сатико, дорогая, сегодня у меня опять много работы, так что я вернусь очень поздно, может быть, даже останусь ночевать в управлении..." "Я дома, мама, я сегодня получил результаты пробных экзаменов — как и ожидалось, лучшие по стране. Вот, смотри. А я пойду заниматься, не беспокой меня, пожалуйста". "Мамочка, я уже сделала все уроки, наконец-то! Теперь я пойду в гости к Юми, вернусь вечером, наверное, даже к ужину не приду... Я побежала!" Изо дня в день — одно и то же, с небольшими вариациями. Иногда мне даже казалось, что отсутствие дорогой Сатико будет замечено только тогда, когда в холодильнике закончится еда, а в шкафу чистая одежда. А я сама кому-нибудь нужна? Просто как человек, с которым можно поговорить, обсудить что-то... В последнее время мне всё меньше верилось в это. И я устала мириться с происходящим, принимать это, как должное. Пусть я далеко не единственная в Японии одинокая домохозяйка при муже и детях, но я не хочу, чтобы это продолжалось. Лучше я вспомню о том, что когда-то была эгоисткой и испорченной девчонкой. В конце концов, то, что я подаю на развод, вовсе не означает, что я забуду о своих детях, — Сатико мягко улыбнулась.       — Мамочка!.. — Саю всё-таки шмыгнула носом, прижавшись щекой к плечу матери.       — Я, конечно, всё могу понять... — с неким сомнением в голосе протянул Лайт, — ...почти всё. Одно у меня в голове всё-таки не укладывается, — и он выразительно глянул на переплетённые пальцы Сатико и Уэди.       — А... — Саю проследила за взглядом брата, и всё — то, что Уэди сидела вплотную к Сатико, обращение "Сати-тян", их переплетённые пальцы, слишком тёплые улыбки и странные взгляды украдкой — наконец-то сложилось для неё в единую картину. — ...что? Мама?!!       Лайт отпил немного чая — восхитительно вкусного, ни у кого, кроме матери, не получалось заваривать его так хорошо, — поставил чашку на стол и осторожно поинтересовался:       — Так что ты там говорила о своей юности испорченной девчонки, мама?       Уэди, которая до этого лишь молча наблюдала за происходящим, предпочитая не вмешиваться, тоже присоединилась к просьбе:       — Да, расскажи. Я ведь уже спрашивала тебя об этом, но ты мне так ничего и не ответила.       ...Полчаса спустя, когда Сатико закончила свой рассказ о пьянках-гулянках, головокружительных кратких романах и прочих атрибутах красивой жизни, о том, что с девушкой она впервые поцеловалась ещё в четырнадцать — на спор, в чайнике закончился чай, в уголках губ Уэди затаилась чуть грустная улыбка (может, она тоже вспоминала собственную юность?..), Саю сидела, широко распахнув глаза и не в силах вымолвить ни слова, да и на лице Лайта можно можно было прочесть удивление. Именно он первым нарушил воцарившееся было молчание.       — Вот уж правду говорят — счастье в неведении, — заметил юноша, беря с тарелки последнее печенье.       — Не думала, что для тебя, особенно с учетом твоих отношений с Рюдзаки, пусть и едва начавшихся, это будет слишком, — Сатико тихо вздохнула. Всё-таки рассказывать собственным детям о бурной юности и, в частности, о том, что до замужества романов с девушками у неё было, кажется, не меньше, чем с парнями, внезапно оказалось не так-то просто. Она чуть повернула голову, взглянув на дочь. — Саю?       — Я в шоке, мама, — тихо отозвалась та.       — А я чувствую себя Алисой на безумном чаепитии, — вновь подал голос Лайт. — И всё-таки, мам, уж от кого, а от тебя я такого, — быстрый взгляд на Уэди, — не ожидал.       — А это называется "двойная система координат", — фыркнула Уэди. — Тебе можно и нормально, а если то же самое делает кто-то другой, то нормальным это назвать уже нельзя, так?       — Вообще-то это немного другое...       — Я прекрасно знаю, что это немного другое... технически, — Уэди ухмыльнулась. — Но...       — Да причём тут технический аспект?! — возмутился Лайт. — Я имел в виду, что я, слава богу, не женат, и детей у меня нет, так что моя ответственность перед семьей за подобные поступки всё-таки несколько меньше. Хотя я прекрасно знал, что отцу мои отношения с Рюдзаки не понравятся...       — Ага, — немного грустно поддакнула Саю и уткнулась в пустую чашку.       Сатико на пару мгновений прикрыла глаза, потом поднялась и, сказав, что сделает ещё чаю, ушла на кухню.       На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Саю всё так же сидела над пустой чашкой, Лайт скептически смотрел на Уэди, а та, в свою очередь, задумчиво и оценивающе смотрела на Лайта.       Юноша понимал и принимал то, что его мать сказала о своём одиночестве, тут она была права. Но ему казалось, что вот так бросать всё и вся из-за этого никуда не годится. Это было сродни тому, как доламывают сломанную вещь, которую ещё можно починить, но делать это никому не хочется. И пусть мать ясно дала понять, что от него и Саю она в любом случае не отвернётся, не станет ими пренебрегать... но ощущение, что его предали и бросили, не слушалось разумных доводов и исчезать не желало.       — Послушай, что я тебе скажу, — Уэди наклонилась к Лайту. — Ты ведь знаешь, что на свете нет ничего вечного, верно? И любовь со временем тоже проходит, какой бы сильной она не была. Не знаю, что ты там чувствуешь к этому своему Рюдзаки, но и вы тоже когда-нибудь расстанетесь. Завтра, через пару месяцев или через двадцать лет — не суть важно. Но даже если вы расстанетесь, прожив вместе полжизни, то детей-то у вас всё равно не будет, и никто не напомнит вам вот так об ответственности перед семьей и тому подобном, так что порадуйся своему будущему счастью. А как закончишь радоваться, то хорошенько подумай и припомни, сколько ты сам приложил усилий к тому, чтобы твоя мать чувствовала себя одинокой в собственной семье — так, мимоходом, отделываясь от неё дежурными фразами или вовсе небрежным кивком.       Лайт прикусил губу и отвёл глаза. Уэди была беспощадна — и беспощадно права. То ли она неплохо разбиралась в человеческой психологии, то ли случайно пальцем в небо попала... Но возразить ей Лайту было совершенно нечего. Он знал, что при желании может даже составить список тех самых дежурных фраз, к которым сводилось его общение с семьёй — особенно с осени и до того момента, как он оказался заперт в камере, связанный по рукам и ногам. И только там, да и то не сразу, на него вдруг накатило... Там, в камере, вдруг словно что-то переломилось внутри него. Лайт помнил, как упрямо пытался втолковать Рюдзаки, что он не Кира, что его идея была ошибочной и дурацкой, и что пора бы это уже признать. Или молчал, угрюмо глядя в стену и думая обо всём подряд. Или же на него вдруг нападал приступ откровенности, и Лайт рассказывал Рюдзаки, неотрывно наблюдающему за ним, что-нибудь о себе, иногда такое, о чём не знал никто из его знакомых... или упрашивал Рюдзаки рассказать, что сейчас происходит с его семьёй. "Я соскучился, Рюдзаки. Если ты знаешь, как там моя мама и Саю, расскажи, прошу тебя. А что с моим отцом? Ему наверняка приходится нелегко — постоянно думать о том, что я за решёткой, что я главный подозреваемый в деле Киры..."       Да, тогда Лайт действительно скучал. И сейчас его беспокойство было искренним. А вот осень и весь последующий период до самого заточения в камеру... где-то в глубине души Лайт боялся о нём вспоминать. Можно отмахнуться от Рюдзаки, от всей следственной команды, но от себя не отмахнёшься — тогда он действительно был другим. И тогда в его жизни было что-то, что казалось ему неимоверно важным, но Лайт не мог вспомнить, что именно. Все события того периода вспоминались как-то смазано и смутно, словно кто-то небрежно прошёлся ластиком по рисунку сознания, затирая на нём детали, внезапно ставшие лишними. "Неужели Рюдзаки прав? Неужели это я был Кирой?"       Вот только вопросы оставались без ответов, и от мыслей, скользящих в голове подобно заблудившимся птицами, становилось слишком тяжело. Лайт прикрыл глаза, усилием воли прогоняя эти беспокойные мысли из головы... А когда вновь их открыл, то заметил, что матери до сих пор нет в гостиной. "Обычно маме требуется гораздо меньше времени, чтобы приготовить чай", — отметил Лайт, мельком взглянув на часы. С это мыслью он поднялся и отправился на кухню.       Чай уже был готов и потихоньку остывал на кухонном столе, но Сатико, стоявшую у окна, это меньше всего волновало. Обхватив себя руками за плечи, она глядела куда-то вдаль, туда, где солнце медленно, но неуклонно катилось к западу. Неслышно приблизившийся Лайт ещё успел увидеть влажную дорожку на щеке матери, прежде чем та, заметив его краем глаза, резко опустила голову, и волосы скрыли лицо.       — Мам, прости, — Лайт тихо вздохнул и осторожно положил руки на плечи матери. — Я не должен был тебя упрекать никоим образом.       — Не только в этом дело, Лайт, — Сатико повернулась, обняв сына и осторожно прижалась щекой к его плечу. — Мне кажется, будто мою душу кто-то разрезал надвое: я знаю, что поступаю неправильно — и чувствую, что не могу иначе, — немного помолчав, она подняла голову и улыбнулась. — Странно, я ведь и не замечала даже, насколько ты вырос... почти на голову выше меня.       Лайт тоже улыбнулся.       — Давай я помогу тебе отнести чай в гостиную...              * * *       На улицах Токио сгущалась темнота, и фонари тщетно пытались разогнать её. Окон комнаты L и Лайта, расположенной на одном из верхних этажей небоскрёба, свет фонарей не достигал, лампу парни тоже не включали, и ночную темноту слабо рассеивал лишь светящийся экран ноутбука Рюдзаки.       — Рюдзаки, ты спать собираешься? — негромко позвал Лайт. — Пора уже...       — Я хотел ещё немного поработать, — ответил детектив. — А ты спи, если хочешь.       — Тогда не буди меня среди ночи. Да, Рюдзаки, даже если очень захочется! — Лайт надеялся, что хоть эта угроза заставит лохматого паршивца забить уже на работу и отправиться к нему, в уютную тёплую постель. Лайту хотелось расслабиться, слишком много беспокойных мыслей было в его голове.       — Ну, если ты так хочешь, то я тебя потом и спящего могу... — задумчиво протянул Рюдзаки.       — Извращенец, — буркнул Лайт. — Вообще-то я надеялся, что ты поможешь мне расслабиться, а то я уснуть не могу.       Детектив высунулся из-за ноутбука, внимательно посмотрел сперва на Лайта, потом опять в ноутбук и вновь на Лайта. После чего выключил ноут и, раздевшись, забрался под одеяло к юноше.       — Ты из-за своих родителей переживаешь, верно? — негромко спросил он почти на ухо Лайту.       — Да, — кивнул тот, наслаждаясь теплом объятий. — Они всё-таки разводятся...       Вкратце пересказав всё любовнику, Лайт тихонько вздохнул. Ему совсем не нравилось происходящее. А Рюдзаки, видимо, понимая, насколько важна для Лайта эта тема, пока не торопился отвлекать его чувственными ласками, только слегка поглаживал по спине.       — Я знаю Уэди, — неожиданно сказал он Лайту, — она воровка и взломщица и несколько раз работала на меня. Сейчас она приехала в Японию тоже по моему приглашению: я собирался попросить её поучаствовать в деле Киры. Но я не думал, что она найдёт здесь себе кого-то.       — Воровка и взломщица, говоришь? — подозрительно сощурился Лайт. — А не может ли статься, что она намеренно втёрлась в доверие к моей матери, чтобы нас обокрасть?       — Едва ли, — усмехнулся детектив. — У меня на Уэди собрано неплохое досье, знаешь ли. Те, кого она обкрадывает, обычно гораздо богаче. Или же она имеет дело с системами безопасности крупных фирм. А ещё Уэди терпеть не может смешивать работу и личную жизнь и всегда старается этого избегать. Так что вероятность того, что Уэди хочет обокрасть твою семью, конечно, исключать нельзя, но она очень низкая, меньше одного процента. Впрочем, если ты беспокоишься, позвони матери и... нет, пожалуй, передавать ей то, что я тебе сказал, не стоит — лучше предложи ей поговорить с Уэди и расспросить её. Конечно, вероятность того, что Уэди расскажет твоей матери правду о себе, невелика. Но, если так случится, это будет означать, что ей можно доверять в достаточной степени.       Лайт кивнул, нашарил на тумбочке мобильный, собираясь звонить, но когда увидел, который час, сказал:       — Думаю, я маме завтра позвоню. Кто знает, чем они там сейчас заняты... Мама-то мне в любом случае не даст знать, если я им помешаю в такой момент, а вот у Уэди вполне может хватить наглости высказать мне все, что она думает.       — Да, думаю, хватит, — согласился Рюдзаки. — Но, кажется, ты хотел расслабиться, причём не абы как, — его ладонь медленно скользнула по спине Лайта вниз и замерла на пояснице. Указательным пальцем Рюдзаки принялся легонько поглаживать начало ложбинки между ягодиц юноши. — А сам всё болтаешь о чём-то... — и, плотоядно улыбнувшись, прижал Лайта к постели, впиваясь губами в губы.       Лайт слабо охнул и заёрзал под Рюдзаки, наслаждаясь трением кожи о кожу. Тот крепко прижал его к постели, почти лишив возможности пошевелиться — даже если бы Лайт хотел вырваться, у него бы вряд ли это получилось.       Но вырываться Лайту и в голову не приходило. Более того, из его головы все мысли как ветром сдуло. Последней, как водится, исчезла самая дурацкая: "Интересно, а уломать маму заняться сексом прямо на супружеской постели у Уэди наглости бы хватило?.."              * * *       ...— Нет, — твёрдо сказала Сатико, — даже не думай. Не могу я так, знаешь ли...       Уэди только плечами пожала. Она не очень понимала все эти сантименты по поводу супружеской постели, но спорить смысла не видела — какая разница, где?       А Сатико продолжила:       — Если хочешь, пойдём в ванную.       — А Саю нам не помешает? Наверняка ей захочется принять душ перед сном.       — Саю спит уже, — Сатико улыбнулась. — Она всегда ложится довольно рано, а сейчас уже слегка за полночь, — и она, взяв Уэди за руку, потянула её за собой.       Ванная комната в доме Ягами Уэди понравилась: небольшая, но не тесная комната, отделанная синей и голубой плиткой, с раковиной, душевой кабиной и, собственно, ванной — тоже голубой и отнюдь не маленькой. "Двое здесь запросто поместятся", — промелькнуло у Уэди в голове.       Сатико включила воду и ещё немного покрутила вентили, регулируя температуру.       — Может, пену добавим? — предложила Уэди, глядя, как в ванну потихоньку набирается вода.       — А нету пены, — отозвалась Сатико. — Тут никто её не любит. Как и не любит принимать ванну по два часа. Разве что я иногда делаю себе ванну с морской солью или ароматическим маслом...       — Я умудряюсь принимать ванну с пеной, даже если пены под рукой нет, — Уэди улыбнулась и потянулась к бело-голубому флакону с серебристыми снежинками на этикетке. — Конечно, гель для душа для этого не слишком подходит: наливать приходится довольно много, а пена быстро пропадает. Ты позволишь?       — Конечно, — Сатико кивнула.       Ванна довольно быстро наполнилась, и Сатико перекрыла воду. Уэди стояла у стены и, не отрываясь, наблюдала за Сатико: вот она чуть наклонилась, поворачивая вентиль, вот повернулась, и её руки поднялись к груди и пальцы легко и быстро, будто вовсе без участия разума, принялись расстегивать мелкие пуговки. В уголках губ Сатико затаилась лёгкая улыбка, глаза потеплели...       — Ты какая-то тихая, — заметила она, отвлекая Уэди от задумчивого созерцания.       — Просто я слишком хорошо ощущаю, что я в этом доме чужая, — отозвалась та, стягивая водолазку и принимаясь за штаны. — Нет, я прекрасно знаю, что я нужна тебе, но мне ведь всё равно придётся научиться ладить с твоими детьми, верно? А они мне не рады.       — Это же естественно, — ободряюще улыбнулась ей Сатико. — И, знаешь ли, мне не свойственно менять свои решения, даже такие неожиданные, так что Лайт и Саю рано или поздно к тебе привыкнут.       Пока она говорила, она успела раздеться полностью и забраться в воду. Уэди тихонько вздохнула и, стянув, наконец, то, что ещё оставалось на ней, присоединилась к Сатико. Зачем-то взглянула в висящее на стене зеркало. Запотевшее стекло не могло отразить деталей, там были лишь размытые силуэты — примерно по грудь, все остальное было скрыто в воде.       Сатико первой потянулась к Уэди, немного приподнимаясь из воды, а та зачарованно смотрела, как по её груди стекает пена, открывая взгляду коричневатые горошинки сосков. Пальцы Сатико легко скользнули по щеке Уэди, и та чуть приподняла голову, приоткрывая губы. У поцелуя вновь был привкус сигарет, ведь Уэди, конечно же, не раз за те часы, что провела здесь, выходила на крыльцо покурить... а Сатико злилась: ей не нравился привкус табака на губах. "Ты же сама курила в баре!" — заметила Уэди с некоторой долей негодования. "Я курю, только когда пьяна, да и то не всегда, а дай бог раз в полгода, — ответила ей Сатико, — а вот ты — постоянно".       — Нет, так неудобно, — покачала головой Сатико. Она отстранилась от Уэди и села, осторожно вытягивая ноги. — Иди сюда, — она потянула Уэди за руки.       — Так тоже будет неудобно, — ответила та, тем не менее послушно устраиваясь на бёдрах Сатико. — Я же выше ростом...       — Так наклонись, — улыбнулась Сатико, откинув голову назад.       Снова поцелуй, и на этот раз он казался чуть слаще — просто потому, что в нём было меньше привкуса сигарет. Тёплые ладони легко скользили по влажной коже, мокрые волосы льнули к шее, пена неслышно оседала на поверхности воды... а внизу живота неторопливо пробуждался жар.       — И всё-таки так тоже неудобно, — вздохнула Уэди и откинулась назад, почти ложась в воду.       Сатико провела пальцем по щеке, убирая попавший в рот волосок, и оглядела лежащую перед ней Уэди: на губах улыбка, концы светлых прядей намокли в воде, а кожа такая белая... Сатико не могла отказать себе в удовольствии погладить бёдра Уэди, провести рукой по животу, накрыть ладонью грудь, ощутив, как в самый центр ладони упирается затвердевший сосок. А потом она снова наклонилась, так, чтобы её грудь касалась груди Уэди, и поцеловала в губы.       Этот поцелуй получился более долгим и чувственным и, пожалуй, даже немного агрессивным — когда Сатико принялась слегка покусывать губы Уэди. Она опиралась на одну руку, а другая рука скользила по телу Уэди, пока, наконец, не пробралась между бёдер и пальцы не коснулись клитора. Уэди прерывисто вздохнула. Она и сама не оставалась в долгу, лаская Сатико. Чуть царапнуть ногтями спину, чтобы Сатико, на миг прикрыв глаза, слегка выгнулась, сжать ягодицы, вдавливая пальцы в мягкую плоть... И почему-то вдруг сильнее возбудило то, что у Сатико, оказывается, есть небольшой шрам под лопаткой и крупная плоская родинка на пояснице.       — Хм... а воды в ванне что-то меньше стало... — невпопад заметила Уэди, между словами целуя Сатико в шею.       — Так она все равно скоро будет нам мешать, — ответила Сатико. — И поэтому я выдернула пробку.       Наверное, в душе каждой женщины живёт демон. И время от времени этот демон пробуждается, выныривая из глубин на свободу. Сладко цепенея, Уэди наблюдала, как медленно пробуждался персональный демон Сатико, и по мере его пробуждения темнели её глаза, из карих становясь почти чёрными. Под этим тёмным, почти физически обжигающим, взглядом начинало казаться, что ни прикосновений, ни поцелуев уже не нужно, что хватит только смотреть ей в глаза... Но руки и губы Сатико словно начисто забыли стыд, её пальцы неожиданно жёстко вторглись в Уэди, заставляя слабо вскрикнуть и выгнуться от почти болезненного удовольствия.       — Сильнее!       — Нравится... тебе?.. — голос Сатико звучал хрипло, и выражение лица тоже было какое-то чужое, не её.       — Да! Поцелуй меня... там...       Губы Сатико изогнулись в улыбке, и она, не обращая внимания на разочарованный вздох, убрала руку, заставив Уэди закинуть ноги на бортики ванной, практически повиснув в воздухе. Эта поза была далека от удобства, но когда Сатико вновь заглянула в глаза Уэди, та поняла, что ей наплевать. Когда же Сатико, не отрывая взгляда от её лица, коснулась губами её живота, чуть прикусив кожу возле пупка, и начала медленно спускаться ниже, Уэди и вовсе обо всём позабыла...       — Пожалуйста! Ааахх!.. Ещё...       ...Когда её тело невольно вздрогнуло в оргазме, Уэди едва не рухнула на дно ванной — и рухнула бы, если бы Сатико заботливо её не поддержала, помогая осторожно опуститься на дно. Уэди ещё не успела отдышаться, когда почувствовала, как Сатико отстранилась — и невольно подалась следом, распахнув закрытые до этого глаза...       Небрежным движением сбросив на пол несколько флаконов с шампунем и гелями для душа, Сатико села на бортик, чуть откинув голову назад, и улыбнулась самыми уголками губ. В её глазах всё ещё горело то тёмное пламя, от которого Уэди впору было сойти с ума. И она придвинулась ближе, кладя руки на колени Сатико, легко поглаживая, соскальзывая ладонями на внутреннюю сторону бёдер. Колени Сатико так легко подались в стороны, а рука мягко надавила на затылок Уэди, заставляя наклониться.       — Мой демон... — неслышно прошептала Уэди, прежде чем коснуться губами самого сокровенного...       Она ждала от Сатико несдержанных стонов, и даже смутно припоминала, что в прошлый раз они были — но сейчас их Уэди не дождалась. Только дрогнули бёдра и сжалась рука на затылке, до боли натягивая волосы. А когда Уэди подняла голову, то увидела, что нижнюю губу Сатико прокусила до крови.       — Сатико...       Дрогнули, поднимаясь, ресницы, и Уэди успела увидеть, как в глазах Сатико гаснет тёмное пламя. Это было красиво. Сейчас для Уэди это было одной из самых прекрасных вещей на свете.       — Знаешь, а я ведь не поверила сперва, когда ты сказала, сколько парней и девчонок увивалось за тобой в юности, — сказала Уэди, обнимая Сатико за талию и прижимаясь щекой к её бедру. — Ты симпатичная, но кажешься слишком обычной... до поры, до времени, — она усмехнулась. — Видела бы ты только со стороны, каким становится твой взгляд, когда ты хочешь. Я думала, от одного этого взгляда кончу — и на месте скончаюсь от оргазма...       — Да ладно тебе! — Сатико тихо рассмеялась. — Умереть именно что от оргазма ещё никому не удавалось, хотя пробовать приятно, кто бы спорил. И мне действительно не в первый раз говорят что-то вроде того, что сейчас сказала ты.       — Ну, ещё бы те парни с девками на это не велись. И... чёрт! Твой муж будет просто придурком, если вот так запросто откажется от тебя!       — Только не говори мне, что ты ревнуешь, — недовольство в голосе Сатико очень трудно было назвать наигранным, но улыбка, притаившаяся в уголках её губ, говорила об обратном. — И ты не знаешь Соичиро. Он слишком честный и уж точно не настолько собственник, чтобы удерживать меня возле себя против моей воли.       — Ревную, — выдохнула Уэди, — всё-таки ревную. Глупо, да?       — Глупо, — кивнула Сатико. — Мне всегда казалось, что ревность происходит от сомнений и неуверенности в себе.       — Да, наверное, — не слишком уверено согласилась Уэди. — Но на самом деле я просто боюсь, что у нас всё закончится, не начавшись.       — Просто верь мне, — тихо попросила Сатико, зарываясь пальцами в светлые волосы Уэди. — Я ведь уже говорила тебе, что не меняю принятых решений.       Уэди кивнула, улыбаясь. Обычно ей мало было просто верить, но в этот раз она собиралась попробовать — ради собственного сердца.