always known

Лишь ступив на дорожку, ведущую к дому Ника, он опомнился, что оставил свою приставку в кафе. Хотя они с Ником в самом деле собирались позаниматься, помимо этого они всегда хотя бы пару раз устраивали перерыв и рубились в приставку. Так что, да, нужно было вернуться и забрать ее. Со вздохом он поворачивает за угол «У Бабушки»… и видит его маму и Эмму, стоящую спиной к нему, у той же дороги. Нахмурившись, он шагает в их сторону, чтобы поинтересоваться, почему они все еще здесь, но голос матери останавливает его. — Эмма, не надо. Эти нотки в ее голосе он слышал впервые. Она закрывает глаза на мгновение и отрицательно качает головой. Ему кажется, что она вот-вот заплачет. А затем Эмма шагает вперед, хватается за пальто его матери, и глаза Генри расширяются в удивлении, ведь все выглядит так, словно она собирается поцеловать ее и… постойте, что? Но она не целует, и мама шепчет имя Эммы, по крайней мере, ему так кажется. Он всего лишь в нескольких шагах от них, но из-за ветра может лишь догадываться, читая по губам. И он поражается тому, что они до сих пор его не заметили. А потом до него доходит, что если вдруг это случится, они вряд ли доведут до конца то, что бы они ни начали, а ему ужасно хочется узнать, что именно происходит между ними, поэтому он осмотрительно скрывается за высокой синей изгородью, окружающей забегаловку. Он знал, что между ними что-то происходит. Он осторожно выглядывает и вслушивается в голос Эммы. — А если бы я тебя попросила? И Генри даже не догадывается, что вообще происходит, но затем его мама крепко смыкает веки и в очередной раз качает головой, и Генри напрягает слух, чтобы расслышать ее ответ. — Я не брошу его, Эмма. Я не могу. Я люблю его. И мама смотрит на Эмму так, словно сожалеет о том, что любит этого мужчину, Робина Гуда — так считает Генри. Мама хотела бы любить Эмму. Нет, не так. По маме можно сказать, что она любит Эмму. И, похоже, это приносит ей боль. Вслед за этим до его ушей доносится произнесенное Эммой «Я люблю тебя», и Генри выпучивает глаза, потому что он знал, и правда знал, что они любят друг друга. Ему почти пятнадцать: он не дурак и не слепой. Он просто никогда не думал, что хоть один из них осмелится признаться в этом вслух. Стоя в полушаге друг от друга. Он никогда не имел ничего против Робина Гуда — он делал его маму счастливой — просто одного его, казалось, было мало. Он вызывал улыбку на ее губах, заставлял смеяться. Он касался ее так, словно она драгоценность, сокровище. Он был хорошим парнем, и им было бы классно проводить время вместе… но что-то всегда было не так. Генри столько времени наблюдал за ними, и ему вечно казалось, что их отношения натянуты. Или, может быть, они просто не сочетались, как старые кусочки пазла: один из них не совсем подходит, но ты надавливаешь и надавливаешь до тех пор, пока он не втиснется. Он немного погнут и смотрится не так, но лучше с ним, чем без него. Таким кусочком Робин был для Генри. Он, может, и не идеальный вариант, но хотя бы любит ее. Его, возможно, и мало, но из-за него она улыбается. Смеется. Эмма немного разворачивается так, что теперь он может видеть часть ее профиля и все лицо его мамы. От его взгляда не укрывается то, что Эмма во время признания уводит взгляд на руки, не смотрит на маму. И он не понимает, почему: она не видит дрожь ее глаз от волнения, шевеление ее губ, словно она хотела что-то сказать — рассчитывала ответить. А затем Эмма рвется вперед, и он наблюдает за тем, как глаза мамы расширяются в удивлении на миллисекунду, и в одно мгновение они оказываются в объятиях друг друга. Ну, Эмма обнимает маму, и мама, похоже, не знает, чем увлечь свои руки. И пусть мама его не видит, даже в сторону его не смотрит, он делает жест рукой типа «ну, обними же в ответ, мам!» — и она обнимает. Одна ее рука даже шевелится в сторону волос Эммы, и это кажется ему немного странным по двум причинам: во-первых, его мамы не из тех, кто часто обнимается (по крайней мере, не друг с другом), и, во-вторых, это все-таки его мамы, и увидеть их в такой близости — это почти как застать своих родителей в самый неловкий момент, когда так и хочется сказать «эй, я вообще-то в комнате, вам лучше остановиться». Но Генри считает, что именно так все должно быть, пусть даже это и выглядит немного ненормально (и то лишь из-за непривычки: ранее он их в таком положении не заставал). Они подходят друг другу. Они подходят друг другу так, что тут даже нечего натягивать. Не нужно надавливать, исправлять или подталкивать, делая это подходящим. Не нужно, потому что они уже подходят друг другу. Это просто есть. А затем его мама утыкается носом (и нельзя иначе описать ее действие) в волосы мамы, и этого он тоже никогда ранее не видел. Никогда… он даже не уверен, прижималась ли она когда-нибудь носом к его волосам. Реджина кажется расслабленной, уязвимой и сильной одновременно. Не столь важно, во что это вот-вот выльется, ему точно не следует на это смотреть и, возможно, стоит просто забить на свою приставку и вернуться за ней попозже, но потом Эмма выбирается из объятий мамы, и он отскакивает назад, за изгородь. Сердце бешено колотится в его груди, и, лишь досчитав до трех, он снова решается взглянуть. Эмма уже в жуке, и теперь она уезжает. И мама… ну, Генри не в силах описать словами выражение лица его матери в тот момент, когда она наблюдает за отдаляющимся жуком. Она продолжает безотрывно смотреть в ту сторону даже после того, как Эмма заворачивает на другую улицу, и жук скрывается за поворотом. По правде говоря, он уже видел этот взгляд. Несколько его версий, отрывков. Когда он рассказал ей об Уолше, не зная, что она его мать.

«Ох».

Будучи мальчишкой он считал, что она злая, он не видел середины между хорошим и плохим. Тогда он сказал ей, что больше никогда не хочет ее видеть.

«Нет, не говори так».

Когда Эмма разрушила первое проклятье, и она побежала в его сторону с болью на лице и с едва сдерживаемыми слезами.

«Неважно, что ты думаешь, неважно, что говорят тебе другие — я всегда буду любить тебя».

Генри кажется, что, навсегда отрекаясь от него в тот день, она смотрела на него точно так же. Она схватилась рукой за живот, и глаза ее наполнились слезами. Именно так. И в чем же разница? На этот раз его мама рыдала навзрыд. И сердце Генри точно сжимается при виде происходящего, ведь его мама так не плачет. Она не плачет так, не убедившись, что его нет рядом. И ни единой души. Но вот она здесь, в середине дня, неподалеку от «Бабушки», стоит, отчаянно схватившись за живот. Ее голова наклонена, а тело трясется с каждым новым тихим всхлипом, и она все смотрит на тот переулок, за которым скрылся жук Эммы. Сердце раскалывается, и он шагает вперед, чтобы утешить ее, но затем соображает, что она сразу обо всем догадается. Она поймет, что он слышал. А он знает, ей в последнюю очередь хочется, чтобы он видел ее в таком состоянии. И, несмотря на то, что волей случая ему уже доводилось слышать ее плачущей и ранее (однажды ночью, только потому, что ему сильно хотелось в туалет, он услышал ее всхлипы за запертой дверью — это была та самая ночь, когда Робин оставил ее, уйдя вместе с Роландом и его матерью), он знал, как она отреагирует. Начнется это «нет, милый, я в порядке» и все из этой серии, что его выводило из себя, потому что даже слепому ясно, что она вовсе не в порядке, пусть и утверждает обратное. Она редко так плачет, поэтому он замирает на месте. У двери «У Бабушки» срабатывает звуковая сигнализация, и Реджина тут же подскакивает, ее руки поднимаются, бешено стирая слезы, и затем она разворачивается и шагает прочь, пока не исчезает в фиолетовой дымке. Чуть позднее, на пути домой с приставкой в рюкзаке, он вспоминает, что мама так и не ответила взаимностью на «я люблю тебя». Она хотела — он видел это в ее глазах, сомкнутых губах, Генри знал, что ей хотелось — но она не сказала. По крайней мере, он этого не слышал. А ведь он не сводил глаз с ее лица. Он бы заметил. Конечно, она вроде как что-то прошептала, когда уткнулась носом в волосы Эммы. Но Генри кажется, если бы она произнесла именно это, Эмма бы не уехала. Он думает о том, что обе его мамы не самые простые люди, и им, возможно, следует перестать мотать ему нервы. Ему четырнадцать — он слишком молод для этого. Головные боли, вызванные излишней умственной активностью — это уже по взрослой части. По его вискам словно что-то колотит, и если это значит быть взрослым, то лучше уж всегда оставаться четырнадцатилетним, большое уж спасибо. — Мам? Он проходит на кухню и видит, как она нарезает овощи. Она приподнимает взгляд и улыбается. И если бы он не видел того, что случилось днем, то поверил бы в искренность улыбки. Но он видел, и ее фальшь не скрылась от его взгляда. Уголки ее глаз не морщились, как это обычно бывает при ее улыбке ему. Она так старалась. Ради него. И ему захотелось ее крепко обнять. — Привет, милый. Как позанимались? Он пожимает плечами и целует ее в щеку, протянув руку и стаскивая кусочек помидора. Она кажется озадаченной секунду, но затем снова улыбается со всем изумлением и теплотой так, что у ее глаз появились морщинки, и он улыбнулся в ответ, пережевывая, с чувством выполненного долга. — Мы управились меньше чем за час, поэтому устроили кино-марафон. Что готовишь? — Я подумала, сегодня вечером перекусим легкой едой. Надеюсь, салат тебя устроит, — она приподняла интонацию так, словно это был вопрос, прозвучавший робко, нервно — словно сейчас он закричит на нее или что-то вроде того. Будто собирается уйти и никогда не возвращаться из-за неприготовленного ужина. Из-за этого ему хочется схватить эту чашку и побить себя ею по голове — из-за него она ведет себя так пугливо. Еще ему кажется, что это из-за того, что Эмма безумно сердится на нее (или что бы то ни было), и ей не хочется, чтобы он тоже на нее злился. Но он не может ей высказать свои мысли, поэтому игриво щурит глаза. — Это наказание за распитие молочных коктейлей и поедание всех пирожных этим днем, я прав? И он видит, как она расслабляет плечи, усмехается, вдыхает носом, встряхивает волосы для лучшего эффекта и добавляет нарезанные кусочки огурца и помидора в чашку к шпинату и капусте. — У тебя растущий организм, дорогой. Тебе нужно больше полезных питательных веществ. Он закатывает глаза, и она посмеивается. Они вместе сидят за обеденным столом, ужиная, как вдруг ему приходит в голову поднять эту тему на обсуждение. — Так что произошло сегодня между тобой и Эммой? Да, возможно, ему следовало подождать, пока она хотя бы сделает глоток вина, но из-за этой чертовски вкусной оливковой заправки к салату он так сосредоточился на наслаждении… Нельзя сказать, что это всецело его вина, но она едва ли не задыхается от переполняющих ее эмоций. Он вздрагивает, и она откашливается и ставит бокал вина, ворочаясь на стуле. — Почему ты спрашиваешь, дорогой? Она так старается казаться бесстрастной, но не может спокойно усидеть на месте. Чувство вины переполняет его. Он пожимает плечами и слегка помешивает салат. — Сегодня во время ланча вы вели себя странно. Вы поссорились? Он заметил, как дрогнула ее челюсть, но продолжил есть салат. Ему кажется, что у него отлично получается вести себя, как ни в чем не бывало. — Мы не ссорились, нет. Эмма и я… мы просто… — она вздыхает, и он почти прикрывает лицо рукой от стыда, потому что, правда, просто скажи это, мам. Я знаю. — Просто что?.. — он торопит ее. Тогда она приподнимает голову и смотрит на него, сморщившись. — Эмма что-то тебе об этом говорила? И он закатывает глаза, вилка ударяет о чашку с громким лязгом. — Да ради бога, я видел вас двоих, — она ударяется спиной о спинку стула, ее глаза расширяются в удивлении, и ему кажется, что что-то словно встает ей поперек горла. И она сбивчиво произносит: — Ты… что ты имеешь в виду, заявляя, что видел нас? — Ну, то, что забыл свою приставку в нашем кафе, и вернулся за ней, а вы стояли снаружи. Обнимались. Она призналась тебе в любви. Лицо мамы бледнеет, и она выглядит так, словно вот-вот потеряет сознание, и на этот раз в шок впадает Генри, потому что, черт, он и не думал, что она может упасть при нем в обморок. Он наклоняется вперед и протягивает ей руку. — Мам? — Я… И она встает внезапно, хватает их чашки и идет на кухню. Генри отодвигает свой стул и следует за ней. — Мам, что происходит? Она стоит у раковины, нервно моя посуду. Она все еще не ответила. Даже не посмотрела на него. — Мама! — произносит он еще раз, но громче, и она подскакивает на месте. Вода плещет на пол. Она поворачивается к нему с диким, испуганным взглядом. — Что? — она кричит, и они оба вздрагивают. А затем она роняет чашку с глухим стуком, которую с усердием вычищала в раковине, прикрывает глаза и опирается на кухонную тумбу. — Генри, — хрипит она, — то, что ты видел… это… — Эмма любит тебя. Она раскрывает глаза, и он видит это. Видит, как она придумывает правдоподобное объяснение, чтобы опровергнуть его слова. Видит, как она создает ложь. Видит, как она отбрасывает эту идею прочь. — Да, — шепчет она, сдаваясь. — Ты не сказала ей того же. Она запрокидывает голову назад и приоткрывает рот. — Я… — Почему? — потому что он знает, что она любит. Он знает. — Генри, это не то, что… И он вмиг выходит из себя, потому что она собирается сказать ему, что он слишком мал, чтобы понять, что не все так просто. — То. Вы мои мамы. Мы семья. Я имею право знать, что происходит. Так почему ты не ответила? Она стоит, ошеломленная строгостью его голоса, возмужалостью. И его голова даже теперь не болит. Ну, не то чтобы совсем нет, разве что немного, но это из-за того, что его мама ведет себя уму непостижимо. — Я с Робином Гудом, Генри, ты прекрасно это знаешь. Он закатывает глаза. — Да, а дедуля был с одной блондинкой до того, как они с бабулей сошлись. — И что это… — она качает головой, и Генри кажется, что она никогда не была так не собрана. — Генри, я люблю Робина. Он моя родная душа, мой счастливый конец. И ты помог мне найти его. Так почему же ты спрашиваешь? — и хотя ее голос дрожит, она все равно старается изо всех сил не показать своих эмоций. Все сказанное похоже на заготовленную речь. — Потому что ты избегаешь ответа. Потому что лжешь. — Генри, — рассерженно выдыхает она. — Я не лгу тебе, я… Он отрицательно качает головой. — Не мне. Самой себе. И он чертовски горд собою. Мама выглядит так, словно он раскрыл ей глаза на правду. И вот, в его голове зарождается план, операция. Операция «Ловушка для родителей»? Слишком клише? Название получше он придумает чуть позже. — Генри. — Я знаю, ты любишь ее, мам. Я знаю. Я видел тебя. И, может, ты любишь и Робина тоже, и если решишь остаться с ним — так тому и быть. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Но я знаю, что ты любишь Эмму, и также знаю, что ты не сказала ей об этом. Поэтому, думаю, тебе стоит это сделать как можно скорее, пока ты еще чего не натворила, потому что, видя, как Эмма уезжала от тебя, я бы сказал, что она точно собирается убежать куда подальше. А я этого не хочу. И не думаю, что тебе эта мысль тоже приходится по душе. Он стаскивает полотенце с края столика и передает ей его. Ее рука по привычке хватает его. — Так что, да, просто расскажи ей, — произносит он, а затем разворачивается и поднимается в свою комнату. Несколько часов он не может определиться, нравится ли ему название операции «Ловушка для родителей», и звонит Эмме с довольной улыбкой на губах. Операция «Ловушка для родителей» начинается.