always known

Порой Реджина вновь чувствовала себя королевой: могущественной, запугивающей, контролирующей все вокруг. Или мэром: отчужденной, строгой, с вечной ухмылкой на лице вместо настоящих эмоций. Иногда она чувствовала себя и мэром, и королевой одновременно. Случалось и так, что она ощущала себя никем из них. И это был тот самый случай. Она допивала четвертый стакан сидра, и это странное чувство овладевало ею. Она выбрала ликер покрепче. Поразительно, сколько времени у нее ушло на то, чтобы услышать шум в ушах и ощутить приток тепла. Поразительно, что едва не довела себя до опасно подвыпившего состояния. Почти до пьяного. Она не напивается. Подобное поведение слишком тривиально и неприлично для Реджины Миллс. И она никогда не выпивает, если поблизости Генри. В сегодняшний вечер без исключения ей не справиться. Она пойдет на все, только бы не слышать эти голоса. Точнее, один определенный голос. Ее голос. Она вливает в себя пятый по счету стакан и моргает, пока размытый образ ее руки в отражении хрусталя не принимает четкие очертания.

«Я люблю тебя».

Она опустошает стакан. Наливает еще один. Ее шестой.

«Почему ты не ответила ей тем же?»

Потому что мне страшно. Седьмой.

«А если бы я тебя попросила?»

Восьмой.

«Имеешь в виду кого-то вроде Робина?»

Она разворачивается и слепо бросает стакан, проклиная свои навязчивые мысли, видит, как он разбивается на осколки, и жидкость янтарного цвета стекает по стене ее рабочего кабинета. Идеальное предостережение для того, кто собирался бы войти. Ей хотелось бы думать, что все это — швыряние чистейшего хрусталя о стену — вышло как-то само собой, незапланированно. Хотелось бы верить, что она не бессильна перед эмоциями. Не потеряла над ними контроль. Ей хотелось бы обдумать многое, в чем она себя обманывает. Например, то, что она не влюблена в Эмму Свон. Или то, что она любит Робина Гуда, и только его. Или то, что она не боится, ей не безумно страшно, что если она бросит Робина ради Эммы, Эмма бросит ее. Поймет, что не любит ее, и уйдет. Сбежит. Услышав стук в дверь, она поспешно идет к ней с сильным чувством дежавю. С пламенем в глазах она резко распахивает дверь, готовая выпотрошить кого угодно. Ну, как же иначе. Она знала. Она предчувствовала ее приход. — И где же?.. — и ее взгляд опускается на подведенные глаза изумрудного цвета, слышит, как она тяжело вдыхает и пытается отдышаться. Двумя руками она хватается за края дверной рамы на расстоянии полностью вытянутых рук, опираясь на них, словно ей это необходимо. Словно она бежала сюда. Их взгляды встречаются, как только она выпрямляется.  — Ты разговаривала с дверью, — невозмутимо произносит она. — Твоя проницательность меня и правда поражает, Эмма. Со смехотворным выражением лица, как у щеночка, она качает головой в смятении. — Нет, ты должна была… — она озадаченно сгибает бровь. — Этот мелкий засранец… — слышится ее шепот. Реджина запрокидывает голову назад и широко распахивает глаза. Что-то ей подсказывает, что речь об их сыне. Она не уверена, хочет ли знать причину. Но практически уверена в том, что точно ее знает. — Прошу прощения? Эмма приподнимает руку, протирает глаза, тяжело вздыхает, на вид совершенно измотанная. — Слушай, я… можно зайду, пожалуйста? Здесь такая холодина.

«Серьезно, тут такая холодина, впусти меня».

И внутри у Реджины все как сжимается. — Эмма, не думаю, что… — но Эмма так на нее смотрит. И она вспоминает предшествующие события. Вспоминает: «Я не брошу его ради тебя», «А разве это не ты хандришь как побитый щенок, потому что я снова с Робином?» Поэтому она делает шаг в сторону и пропускает ее. — Вижу, ты решила не запираться в ванной. — А зачем мне?.. — Генри. — Ох. — Ага, — произносит Эмма, вновь потирая лоб. — Не могу поверить, что и правда повелась на это, — бормочет она и снова вздыхает. — Он наверху? — и она движется к лестнице, ее рука едва касается перил, как Реджина делает резкий выпад и хватает ее за запястье. Страх разливается по ее венам, словно лед, отрезвляя ее туманный разум, как хорошо заточенный нож. — Он спит, — скороговоркой произносит Реджина так, что ее слова немного заскакивают друг на друга. Генри не увидит ее в таком состоянии. Она этого не допустит. — Да черт возьми, Реджина. И получаса не прошло еще с тех пор, как он позвонил. Эмма поднимается на пару ступенек, но Реджина отдергивает ее назад. Эмма разворачивается к ней лицом, прожигая ее взглядом, полным недоверия и злости.

«Чтоб тебя трахнули, Реджина Миллс, чтоб тебя».

— Реджина, что за… — Ему утром в школу, — шипит Реджина, цепляясь за соломинку. Вполне логичную, правдивую, но все же соломинку. Они в легко преодолимой близости: Реджина, едва не стянув Эмму с лестницы, наблюдает за тем, как ее взгляд с ее изучения глаз опускается на губы. А затем она смыкает челюсть с серьезным взглядом ее серых беспокойных глаз. — Ты пьяна. — Нет. Из тебя ужасная лгунья. Эмма сворачивает ее руку, и Реджина оступается. Спотыкается. Так она и споткнулась из состояния подвыпившего прямо в пьяное. Во что-то такое тривиальное, такое неприличное - в Эмму Свон. Реджине хочется дать ее пощечину. Толкнуть ее. Прижать к стене и поцеловать. Страстно. Оставить на ней свой след. Овладеть ею. Реджине нужно бежать из собственного дома. Сейчас же. — Ты пытаешься смыть свои проблемы алкоголем. Правда ведь круто, что наш сын этажом выше? Ну серьезно, Реджина, как ты… И точно кошки на ее душе скребутся. — Не смей договаривать это предложение. Я обойдусь и без твоего осуждения, и без жалкой попытки отчитать меня. Она возвращается в кабинет, намереваясь опустошить очередной стакан. — По-моему, ты забыла, что и у тебя нет никакого права критиковать мои действия и то, как я справляюсь со своими эмоциями, — она злобно ухмыляется, — точнее, как я с ними не справляюсь, если я правильно тебя сегодня поняла. Она слышит, как Эмма фыркает где-то за ее спиной, и уже ставит графин на место, как вдруг стакан выхватывают из ее руки. Ее глаза блестят, и она не успевает даже пошевелиться, как Эмма опустошает его. Вливает содержимое прямо в глотку. Она удобно устраивается на ее кофейном столике с характерной ей грубой беззаботностью, и Реджина разрывается между желанием задушить ее и запутать свои пальцы в этих прекрасных нечесаных волосах и заставить извиниться. Молить о прощении. Вопросительно изогнув бровь, Эмма взглядом бросает вызов, но столь самодовольное поведение из-за текущего состояния Реджины лишь сильнее привлекает ее. Реджина пытается не думать о том, что творится у нее на душе. — Думаю, хватит с тебя на сегодня. Прошу прощения?.. — С каких пор вы решили указывать, что мне делать, мисс Свон? Ее жалкая попытка возразить в теории могла бы сработать на Эмму, учитывая ее… не самое трезвое состояние. — С тех пор, как ты решила уподобиться мне и напиться до безумства. — Я не безумна. Эмма разворачивается и зрительно указывает на стену в желтых пятнах и на осколки стекла, украшающие кафельную плитку. Реджина приподнимает голову с бесстрастным выражением лица. Не подает виду, что Эмма права. Что Эмма знает ее. Она отмахивается, принимая невозмутимый вид. — Тренировка меткости. — Для чего? — спрашивает Эмма с усмешкой, не веря ни единому слову. В противном случае она бы усомнилась в своих же интеллектуальных способностях. Реджина складывает руки на груди, вздыхает и смотрит на Эмму, словно беседа с ней — это выполнение домашних обязанностей. И на данный момент это действительно так. Она чувствует ее тепло, уязвимость и все, что она сдерживает с трудом: мысли об Эмме, которые она отчаянно спрятала в крохотном уголке ее разума, запечатала его фразой семьдесят вторым размером шрифта «ОБ ЭТОМ НЕ ДУМАТЬ» — упрямо рвется наружу. И оно, добравшись до каждого нервного окончания ее тела, теперь пытается сбежать. Будь Реджина проклята, если позволит этому случиться. — Мисс Свон, как видите, я не заперлась в ванной, и не где-либо еще, как думал Генри, обведя вас за нос, так что если вам от меня больше ничего не нужно, я бы правда предпочла пить в тишине и покое. — Зачем тебе все это? — и в ответ на озадаченное выражение лица она просто отмахивается. — Это «Мисс Свон». Я всегда считала, что это попросту из-за того, что ты сноб, но теперь мне начинает казаться, что ты так защищаешься. Она не задирает нос. Не ведет себя так, словно взяла всю ситуацию под свой контроль, сказала все по сути, разгадала ее. Ей просто с трудом верится, что она попала в точку, произнеся конец предложения. Реджина скалит зубы. — Я уверена, ты знаешь, где найти выход, Эмма. И она нервно покусывает свою нижнюю губу, изводится. Она сгибает руку и почесывает за шеей из-за всей неловкости ситуации. Реджине кажется, что ее сейчас хватит приступ паники. Ей нужно, чтобы Эмма ушла. Пока эти проклятые чувства в виде слов не соскользнули с ее губ. — И… насчет этого. Я как бы прибежала сюда из лесу, и… — Прошу прощения? — прерывает ее Реджина, сомневаясь в правильности расслышанного. Ей казалось, что она, растеряв форму, выдохлась после короткой пробежки от машины до ее порога и поднятия вверх по лестнице — Ты бежала сюда? Из лесу? Эмма пожимает плечами и застенчиво прикусывает губу. — Генри сказал, что ты плакала и… что ты звала меня, — пробормотала она последний отрывок, и к ее щекам прилил румянец. Лишь крепко сомкнутая челюсть сдерживает Реджину от вопроса: «Ты прибежала сюда ради меня?». Вместо этого она откашливается и заправляет волос за ухо. И она была почти осязаема. Эта простая очевидная истина, но Реджина с большей вероятностью ждала увидеть слона, бегущего по ее деревянному паркету, нежели признать ее. Ей кажется, что раз она настолько пьяна, что ждет появления африканского млекопитающего в собственном доме, то ей стоит переосмыслить продолжение фразы «пить в тишине и покое». Она так задумалась о своем, что прослушала слова Эммы. Она моргает ей. — Что ты сказала? И Эмма нервно ходит кругами, а затем пристально смотрит на нее с любопытством. — Я же сказала, жук сломался, когда я решила вернуться пораньше — поэтому я бежала — к тому же, уже поздно, и меня едва ноги держат, так что я правда не хочу идти обратно. А своей магии я не доверяю, да и ты пьяна, так что тебе тоже лучше не пы… — Эмма, — ей нужно заставить ее заткнуться, ведь весь бред, что она несет, кажется Реджине очаровательным, а она никогда не считает людей очаровательными. — Ты всегда можешь воспользоваться гостевой, — вырывается это, прежде чем она успевает все взвесить. — Правда? Есть что-то завораживающее в этих зелено-голубых глазах: они словно бросают вызов. Испытывают.

«Я никогда не сдамся».

И Реджина сглатывает, чувствуя, что теряет равновесие из-за напряжения, повисшего в воздухе, их разговора. Вернее, попытки избежать его. Из-за непоколебимой бессердечности в глазах Эммы. — Да, — шепчет она, проходя мимо Эммы к выходу из кабинета. — Позволь подобрать тебе одежду. Она поднялась на несколько ступенек и ощутила присутствие Эммы прямо позади. — Не стоит, не волнуйся об этом. Хотя спасибо. Поднявшись до конца, она поворачивается к ней лицом. Эмма лишь на ступеньку ниже ее. — Уверена? Эмма кивает и улыбается с такой нежностью и теплотой, что сердце Реджины пропускает удар. Она сглатывает вместе с желанием сказать: «Ты такая красивая, когда улыбаешься» и «Я люблю тебя, люблю, люблю». Улыбнувшись в ответ, она уходит в спальню. — Реджина? — и она шепчет это нежно, робко. Она разворачивается. И… о, ее глаза. Они смотрят прямо на нее. «Я люблю тебя. О боже, я люблю тебя». — Да, Эмма? — хрипит, потому что стоит лишь в шаге от Реджины. Непорядочно красива, с блестящими глазами, полными решимости достичь цели. Хрипит, потому что Реджина чувствует, что эта черта вот-вот пересечется. Хрипит, потому что она настолько не в себе, что позволит этому случиться. Хрипит, потому что ей этого хочется. О боже, как же ей этого хочется. Эмма делает шаг вперед. А затем еще один. И Реджина резко вдыхает, и ее взгляд падает на эти тонкие, слегка приоткрытые губы — они лишь в нескольких миллиметрах от нее. А глаза Эммы направлены вниз, пока они вновь не встречают ее взгляд, пронзительный, дающий согласие, просящий… — Эмма, — Реджина выдыхает, потому что не может вынести больше ни секунды. Потому что от Эммы пахнет ванилью и зимой, и эти ее курчавые волосы… как же она скучала по этим кудряшкам, как же ей хочется коснуться их. Ей хочется этого так сильно. Хочется, хочется, хочется. — Эмма, прошу… поцелуй меня. Она слышит резкий вздох Эммы, и взгляд тут же опускается на ее губы. И Эмма качается вперед. Ладони Реджины вспотели, а ее сердце бешено бьется. Она видела, как эти губы приближались. И затем коснулись ее. Так легко, словно щекоча. Мысли о том, что «они намного мягче его», выводят ее из себя. Ее веки опускаются при чужом прикосновении, и она приоткрывает свой рот, желая не только почувствовать, но и попробовать. Желая всю Эмму Свон. Нуждаясь в ней. Жаждая. Эмма проводит своей нижней губой по ее верхней, и она вздрагивает, приоткрывает рот чуть шире. Но Эмма нетороплива, ласкова, нежна… А Реджине хочется больше, еще больше, и намного, но сейчас не время для жадности. Потому что она ничто не возьмет у Эммы. Будет лишь обретать. Она чувствует, как пальцы Эммы прорываются сквозь ее волосы к основанию шеи, и она выдыхает в ее рот, стонет. А затем это чувство исчезает. Как и пальцы из ее волос. Губы Эммы. Все исчезает за какое-то мгновение. Реджина моргает, не понимая, что происходит. В глазах Эммы вновь холод, ее челюсть неподвижна, а руки собраны в кулаки и прижаты к бедрам. — Больше никогда не проси. Реджину словно окатили ледяной водой. — О чем?.. — вырывается так, как будто ей не хватает кислорода. — Никогда больше не проси меня поцеловать тебя. — Эмма, я… — Ты любишь меня? Да. Реджина прогоняет слезы, сглатывает, чувствует какую-то занозу в сердце, пронзающую и колющую. — Эмма, все не так просто, как... — Проще некуда. Ты любишь меня? Она уже готова вновь возвести эти колючие стены. И Реджина устала. Так устала лгать. Себе. Генри. Робину. Эмме.

«Не мне. Самой себе».

«Я всегда пойму, когда ты лжешь».

Поэтому она перестает. Она позволяет этому слову слететь с ее губ так легко, свободно; то, что так долго томилось внутри, наконец отпустило ее, тихо и спокойно. — Да. И весь этот каменный фасад Эммы начинает рушиться и падать. Словно она не ожидала этого. Словно знала ответ, но была готова к очередной лжи. На мгновение она кажется счастливой, полной надежд, в ее лазурных глазах мерцает ярко-зеленая вспышка. А затем она исчезает. Сменяя себя острым, прожигающим взглядом серых глаз. — Тогда оставь меня в покое. Эмма не плачет. Реджина поражается ее стойкости. Потому что она такая. Она чувствует слезы, горячие и удушающие. — Оставь меня в покое, Реджина. Не уеду только из-за Генри. Из-за моей семьи. Но видеть тебя я не хочу. Ты сгубишь меня, а я так сильно влюблена в тебя, что не смогу дать отпор. Поэтому никогда не проси меня ни о чем подобном. А затем она разворачивается, идет в сторону лестницы. Но замирает. И, когда поворачивается к Реджине, ее глаза сверкают. — Прошу, не будь эгоисткой, Реджина. А затем она уходит. Легкий хлопок двери сообщает о ее уходе. Реджина чувствует себя как никогда бодро. Этот голос, ее голос, с этих самых пор будет пытать ее новыми словами.

«Ты сгубишь меня».

Она протирает глаза.

«Ты любишь меня?»

Разворачивается, идет в спальню, забирается в кровать, не снимая юбки и блузки.

«Прошу, не будь эгоисткой, Реджина».

Она не спит. И, когда встает солнце, она принимает душ, чистит зубы, поправляет прическу, одевается и варит чашку кофе. Полную чашку черного кофе, потому что ее голова раскалывается, и ей не справиться без кофеина. Она не думает об Эмме. Не думает о ее словах. Глазах. Губах. На это у нее ушла вся ночь. Она отмучается. Постарается ради Эммы. Она это заслужила. Генри спускается на кухню чуть позже семи, с уставшими глазами, волосами в разные стороны. Он ее. Он Эммы, и он ее. Он их. И он «маленький засранец», но он их маленький засранец, и, хотя она собирается забрать у него приставку на неделю, может, и на две, она не может злиться на него за то, что он влез не в свое дело. Это значит, что он любит их. Что он совсем не против «их». Она посмеивается, и он смотрит на нее с недовольством. Реджина видит в нем Эмму все больше и больше с каждым днем, и мало того, что это не действует на нервы, ей это нравится. И теперь она понимает почему. И перестает думать об этом. Пытается. Генри потягивается, как Эмма одним давним утром. Интересно, с каких пор она начала видеть ее черты во многих его манерах. Он покашливает, прикрывая рот ладонью. — Мам, я не могу пойти в школу. По-моему, я простыл. Ее сердце подскакивает, она отодвигается от столешницы, но затем останавливается. Суживает глаза. — Хорошая попытка, молодой человек. Что хочешь на завтрак? Он так же выдыхает, затем приподнимает голову и погружается в раздумья. — Тост по-французски, — наконец решает он с сиплым голосом такого тембра, который она слышала впервые. Он растет слишком быстро. Ускользает от нее, и она не представляет, как это остановить. Не может ничего поделать. Она чувствует панику, будоражащую все ее тело, но Генри почесывает себя за шеей, обходит тумбу и целует ее в щеку. — Пойду переоденусь. Скоро спущусь. Спасибо тебе, мам, люблю тебя. Паника нарастает, сердце разрывается. И это случается так внезапно. Эти образы, захватившие ее.

Эмма и Генри смеются вместе, поливают друг друга из шланга, с намыленными волосами и одеждой, промокшие, бегают вокруг жука Эммы, припаркованного в проезде. Рядом с машиной Реджины. Эмма на кухне: горшочки, чашечки, соусы, мука и книга рецептов приводят столешницу в беспорядок. На ее щеке белая полоска, и Эмма сияет, не в силах дышать, когда разворачивается и видит, что ее поймали. — Прости за беспорядок. Я просто хотела что-то приготовить для разнообразия. Эмма, Реджина и Генри прижимаются друг другу на диване и смотрят рождественский кино-марафон. Рядом елка и три чулка. Эмма и Реджина присутствуют на выпускном Генри. Они держатся за руки. Эмма и Реджина просыпаются как-то утром, их конечности переплелись, прически в беспорядке. Эмма улыбается ей, ее ярко-зеленые глаза блестят. Счастливо. Она наклоняется и целует Реджину. «Я люблю тебя». И Реджина отвечает ей тем же.

Она отшатывается от раковины, подносит пальцы к губам. — Ох, — она выдыхает. И все меняется. Все, что она планировала сделать. Старалась. Ради Эммы. Теперь смысл изменился. Она собиралась постараться ради нее, а теперь она постарается любить ее. Это ее семья. Генри и Эмма. Они были ее семьей. И она сделает все, что в ее силах, чтобы сохранить ее. Заслужить. И она точно знала, с чего начать.