По хрупкому льду предательства

Обними меня и замри. Запомню я все твои: «Что больно — не говори». Иди, что же ты стоишь? ©

Зарождающийся декабрь растекается под кожей по-утреннему крепким морозом; лед под ногами хрустит карамельной крошкой. Холодно. Стоят у дверей аэропорта, молча глядя друг на друга. Сказать решительно нечего. Ему — разве что:       — Прости что так и не смог полюбить. Ей — разве что:       — Счастливого пути. Почти-искренне. У них нет и не может быть будущего, хотя в какой-нибудь другой истории сошлись бы безупречно-правильно: она — мечтающая о настоящем, любящем, надежном мужчине; он — ищущий тихую мирную пристань с любимой женщиной. Только между ними — килотонны поделенной на двоих лжи, ее бывшая лучшая подруга и память об их общем предательстве. А самое главное — его не-любовь. Оба ведь понимают, что она не станет для него никогда тойсамой. Что не будет он смотреть на нее, как на ту. И полюбить так, как любил Катю, уже никогда никого больше не сможет. Поэтому она только обнимет его так, как обнимают, прощаясь навсегда. Поэтому он только поправит ей сползающий шарф и губами коснется холодной щеки. Поэтому они только соприкоснутся на миг замерзшими ладонями и разойдутся, не обернувшись. Хотя очень хочется. Он улетит, оставляя после себя несбывшиеся надежды и в пыль перемолотые сердца. Она останется и попытается простожить. Заклеивают разбитые души.

---

      — Катька, я люблю его. Саша красное полусладкое разбавляет солью слез и на бывшую подругу не находит сил посмотреть.       — Зачем ты мне это говоришь? Катя скрещивает руки на груди — закрывается. От боли, от воспоминаний, от чужих ненужных признаний.       — Не знаю. И Кате бы накричать, высказаться, обвинить, выставить Вострякову за дверь — но почему-то скользит взглядом по спутанным завиткам, по согнутой устало спине, по зареванному лицу без грамма косметики, и вдруг понимает. Понимает, что для Саши Игорь — тот, кем для нее самой не был и не смог бы стать никогда. Настолько банально любимый, что принципы, верность дружбе и просто женская гордость с размаху отправляются в утиль за короткие мгновения вороватого счастья — и за это не жаль даже своего разбитого сердца, не то что других людей. Невероятно важный и бесконечно нужный — вот как для нее Родион. С той лишь огромной трагической разницей, что здесь никогда не будет взаимности.       — Сашка… Ну что ж ты такая дурочка-то у меня… Прижимает к своему плечу и позволяет просто выплакаться. Их отношения теперь — навсегда с горьким привкусом вранья и предательства, но бесчисленные годы дружбы — с взаимовыручкой, помощью, выплаканными совместно слезами и молчаливым пониманием — вот так легко не выбросить на свалку бракованных расколотых чувств. Даже если навсегда — перебои с доверием.

---

А спустя три года они встретятся вновь. Она — едва отошедшая от тяжелого расставания с очередным Димусиком; он — прочно женатый, еще более успешный и еще сильнее прежнего выгоревший. И хотя жена у него — по всем законам жанра красивая-умная-понимающая, а в бумажнике лежит фото забавной симпатичной девчушки; и хотя в остальном все, как и мечталось — большой уютный дом, крепкая семья и полное благополучие во всем, чего-то главного все равно не хватает. Чего-то, что тусклой солнечной вспышкой мелькнет в кудрявых волосах и напомнит про настоящее. Пусть и не такое всецелое, отчаянное и больное, как с той, с которой не сложилось, но не менее нужное и по-своему важное. Но у него — удачный брак и любимая дочка, а у нее — не зажившие до сих пор душевные раны, после которых страдать, любить и гореть уже не осталось сил. Поэтому они лишь столкнутся в дверях, растерянно улыбнувшись друг другу. И он скажет только:       — Здравствуй, Саш. И она не ответит ничего, кроме:       — Здравствуй, Игорь. А потом ей позвонит, желая помириться, ее Димусик; а его окликнет жена — красивая блондинка, неуловимо чем-то похожая на Лаврову. Разойдутся хлипкие швы на кое-как залатанных сердцах. И они разойдутся тоже. Навсегда? Может быть.