По хрупкому льду предательства

Родиону отчаянно не везет на блондинок. Так повелось, кажется, еще с одиннадцатого класса, когда втюрился по уши в кукольно-идеальную Диночку, а она сбежала с выпускного в рассвет к своему тщательно скрываемому поклоннику старше ее на пятнадцать лет, но зато с роскошной тачкой и солидным счетом в банке — так банально, что даже смешно. Потом была Ника — такая же фарфорово-красивая и фальшивая насквозь, без труда заманившая его в свои сети, чтобы быть в курсе расследования и при первой же опасности зачистить концы, а если проще — убрать ненужного свидетеля. А еще Екатерина Андреевна, конечно же. Искренняя до озноба в своей непрошибаемой холодности. До ослепительного светлая и такая настоящая, что сводит скулы. Прохладная, пробирающая, сдержанно-солнечная, словно ветреное февральское утро. И Родион не знает, когда, в какой именно момент, она стала для него чем-то гораздо большим, чем простопреподаватель. Чем просто великолепный сыщик, у которого можно многому поучиться, чем просто умная женщина с неженской совсем логикой, чем просто Екатерина Андреевна Лаврова. Не знает; знает только одно: это чувство, разраставшееся и крепнувшее целый бесконечный год, не уйдет никуда, не растает, не растворится — останется течь по венам светлым и сладким воспоминанием о никогда неслучившемся. Именно поэтому он легко и просто приносит в жертву свой привычный уклад, жизнь в Москве, возможность заниматься интересным делом и просто видеть Лаврову каждый день — он отдает все это только за то, чтобы не разогнали группу, а у Екатерины Андреевны не отняли самое важное в ее жизни — работу. И когда она вместе с ребятами приходит на вокзал его провожать, Родион думает, глядя в ее светлое лицо, что за теплую грусть в штормящих серо-синих омутах ему не жаль ничего — и себя в том числе. Время расставлять точки в истории, которая уже никогда не будет написана.

---

Не твое кольцо на моей руке. Все, приплыли, уже трое в игре. ©

А потом он встречает ее в Питере промозглым ноябрьским днем. Екатерина Андреевна приезжает по какому-то очередному делу и приходит именно в тот отдел, где он стажируется. Издевательская насмешка судьбы — напомнить лишний раз о невозможности и запретности любых мыслей и желаний. Априори не сбудутся. Она не сбудется — потому что между ними расстояние в несколько сотен километров, восемь лет разницы и обручальное кольцо на ее безымянном.       — Екатерина Андреевна, вас можно поздравить? — спрашивает Родион парой часов позже, когда, разобравшись с грудой пыльных папок, где искали какую-то важную информацию, они выходят на набережную выпить кофе.       — Что?.. А, вы об этом, — Катя скользит взглядом по острым бриллиантовым граням; губы кривятся в невеселой усмешке. Сдергивает кольцо нервически-торопливым жестом. — Если не считать того, что я застала своего будущего мужа в постели своей лучшей подруги, то, наверное, да. Родион несколько секунд смотрит на нее — на закушенные губы, раскрасневшиеся от холода щеки, разбавленную отчаянием стальную синеву ее глаз. Не верит даже, что она это всерьез и вот так просто, а потом, осознав, сминает в руках картонный стаканчик, борясь с неуместным совсем, но таким логичным желанием легко и естественно прижать ее к себе, успокаивая и согревая. Она — безнадежно зимняя и пронзительно-ледяная, как порывистый осенний ветер с Невы, но Родион чувствует в себе какую-то на грани невозможного силу ее отогреть — его тепла с лихвой хватит на них двоих.       — Простите, — бормочет Долгов, смешавшись. Во рту становится сухо и горько — и дело тут вовсе не в терпком привкусе несладкого крепкого кофе.       — Ничего, — слабо усмехается Катя, пряча руки в карманах плаща. — Это ведь не смертельно, да? Родион молчит. Что сказать — не знает категорически; не знает, нужно ли что-то вообще говорить. Знает только, что не в силах отпустить ее сейчас — надломленную, несчастную и совершенно потерянную. И проклиная все на свете, в том числе и неуместную необдуманность, накрывает ее губы своими. Шквальный ветер с Невы пахнет ее духами, кофе и безнадежностью.

---

Все не то у нас, все не так. Эти простыни — белый флаг.

Она безрассудно и безоговорочно сдается ему, помня о бесконечно-долгом годе бок о бок, о запертых под семью замками чувствах (она же взрослая рассудительная женщина, черт побери), о невыплаканных слезах в больничном коридоре, когда Родиона ранили на их последнем совместном деле. Катя помнит, хотя помнить, по сути, и нечего. И когда выходит ночью на кухню сварить себе кофе перед отъездом, кутается в форменную рубашку в напрасных попытках согреться, а самое главное — опомниться, она думает о том, какую непростительную глупость совершила, позволив себе узнать вкус неподдельного острого счастья.       — Ты мне нужна, Кать. Долгов подходит со спины, сразу же укрывая ее объятиями, зарывается носом в шелковистую платину волос и самые главные слова говорит настолько незамысловато и просто, что Катя дышать забывает на несколько бескрайних секунд. А еще это его «Кать» звучит так надрывно-искренне, что впору зажмуриться и разреветься навзрыд. Он перед ней в своих чувствах — весь как раскрытая книга, без недомолвок, неясностей и сомнений. Для него любить ее — то же самое, что и дышать, и по-другому не получается.       — Не надо, — Лаврова оборачивается, пальцами скользя по его щеке; в неизменно льдисто-твердом голосе — рваные трещины. — Я сегодня уеду, а ты останешься. Зачем это все? Молчит. Только смотрит на нее как на непроходимую дуру — ты же мне нужна, черт возьми, какой тут еще может быть ответ? Он за ней готов не то что в Москву — в другую страну, на другую планету, в другую Вселенную, стоит ей только позвать. Но она не позовет.

---

Отпусти меня, отпусти. Разведи и в Москве мосты.

И ему не остается ничего иного, кроме как смотреть, как она смятые вещи ищет на полу и пытается дозвониться до службы такси. Ничего, кроме как молча довезти ее до отеля, помочь дотащить чемодан и обнять на прощание крепко-крепко — так, словно расстаются уже на всю жизнь. Ему не остается н и ч е г о. Потому что она с ним не остается.

---

А завтра она уже будет в Москве. Завтра она без всяких объяснений вернет Леоновскому кольцо и не ответит на звонки Востряковой. Завтра она снова с головой уйдет в работу и будет учиться жить с новыми сердечными шрамами. Завтра она останется совершенно одна. Останется замерзать.

---

А спустя две недели в опустевшей аудитории университета хлопнет дверь. И он — такой щемяще-красивый в форме — будет стоять на пороге, сжимая в руках подмерзший букет ирисов, и будет смотреть на нее сияющими глазами. И скажет вновь очень просто:       — Я не знаю, как мне без тебя, правда. И она поверит ему безоговорочно, потому что очень хочет поверить. Потому что и сама не знает, как ей без него. Время сводить мосты.