Спасибо, что живой...

      Роман выпил ещё виски...       Вспомнилось, как начинали они куролесить. Им тогда лет по шестнадцать было. Курить они уже пробовали, пить тоже, с девочками тискались. А вот до секса дело так ни у кого из них не дошло пока. Нет, перед другими ребятами они хвастались, мол, я и ту, и эту, да так и эдак. Но друг другу не врали. И никогда не хвастались друг перед другом несуществующими победами.       Проблему решил Ромка. Подцепил где-то, он сейчас и не помнил где, девушку. То да сё... Оказалось, она не против продолжить вечер у него дома. Мама как раз на две недели на Кипр свалила. Тут бы Ромке и утереть нос Андрюше, мол, я уже попробовал, а ты еще зелён. Но Роман, действительно, за Андрюху переживал. Потребовал от девчонки подругу сговорчивую пригласить. Та позвонила кому-то, и вопрос был улажен. Ромка помнил, как волновались они с Андреем, как боялись не справиться, как накачивались портвейном, а потом, когда всё уже было позади, вышли каждый из своей комнаты на кухню и делились подробностями. Ещё выпили. И тут Ромке в пьяном угаре идея пришла.       — Андрюх, а давай девочками махнёмся?       — Давай!       Махнулись. Девчонки в подпитии даже не заметили смены партнеров. Когда девочек, наконец, выпроводили, поначалу даже стыдно было в глаза друг другу смотреть. Неловкую ситуацию разрядил, как всегда он, Ромка.       — Ну, что, Жданчик, мы с тобой теперь побратимы.       И заржал, потому, что только сейчас понял папу. И впервые не только не осудил, а нашел что-то даже очень привлекательно в том образе жизни, который отец вёл. Вон и Андрюхе понравилось.       И всё так хорошо было, так дружно. И даже невеста Андрея не смогла разрушить их дружбу. Это была просто производственная необходимость по имени Кира. Всё было хорошо. Роман не чувствовал одиночества потому, что знал, у него есть друг, у него есть брат. И вот всё закончилось.       Он снова один. И не нужен никому, потому что и ему никто не нужен был, пока у него была семья: мама Рита, папа Павел и брат... Брателло Андрюха. Потому, что было ему возле кого душой отогреваться.       И можно было жить легко, и весело, и беззаботно. Менять баб и ни к кому не привязываться. Сегодня одна, завтра другая. Никто из них был ему не нужен, да и он никому нужным не стал. Нет, была парочка, которые мечтали затащить его в ЗАГС, как Викуля, например. Да только нужен им был не он, а его деньги, его положение.       Ромка влил в себя очередную порцию виски, вяло подумал, что не плохо было бы закусить, но встать, чтобы взять еду сил не было. И желания тоже. Хотелось только одного, понять, почему он снова чувствует себя восьмилетним покинутым мальчиком, почему ему снова не хочется жить. Правда, прыгать в окно мыслей не было. Были мысли её выбросить в окно, взять за ноги и вышвырнуть. Но тут он представил убитого горем Андрея, возненавидевшим его. И от этой пьяной мысли отказался. Тут нужно было еще подумать, как ей отомстить. А вот разобраться с собой, со своей жизнью нужно было немедленно, иначе не выжить. Разложить её, эту жизнь, так сказать, по полочкам. И сказать себе, наконец, правду.       А правда в том, что он всегда завидовал Андрею. Вот она — эта голая, неприкрытая правда. Любил Андрея, как брата, жизнь готов был отдать за него и всё равно завидовал. С того самого первого посещения дома Ждановых, когда ему, Роману, пора было уходить в свой холодный, неприветливый дом, а Андрей оставался греться у теплого очага любви и нужности. Ромка ухмыльнулся, какое смешное слово «нужности», но более точного подобрать не смог. Тут ему, кстати, вспомнился Дольский, всё-таки Ромка был начитанным, книжным мальчиком.

В сердце пестуется завязь злого духа существа, Что имеет имя Зависть и имеет все права И на гордых, и на подлых, на любой серьёзный чин, Что умеет сунуть в поддых и доводит до кончин.

      Итак, самую главную правду он себе сказал, нашел-таки силы. Теперь нужно разбираться дальше. А дальше всё вытекало из пункта первого. Потому Ромка и тащил Андрея на все эти пьянки-гулянки, потому и потворствовал его изменам невесте, потому и уложил в постель к Пушкарёвой, чтобы сравняться, чтобы и Андрюху в дерьмо, раз сам в дерьме по уши. Чтобы даже мысли у Жданчика не возникало, что можно к кому-то привязаться, кого-то полюбить, что кто-то еще, кроме него, Ромки, может быть ему нужным.       Ну, вот он и подошел ко второму пункту, никакого отношения к зависти не имеющему. И этот пункт назывался одним коротким словом — страх. Да, это был страх! Страх, что он опять останется один, если Андрею ещё кто-то станет нужен. Казалось бы, чего проще, позволь себе влюбиться, не беги, как чёрт от ладана от любой из нимф, как только появляются первые признаки влюблённости с её или твоей стороны. Так нет же, бежал, и ни разу не дал себе шанса на создание своего, собственного домашнего тепла и покоя.       Ну, вот и всё, третья составляющая названа — это интоксикация. Да, да, дражайшие папенька с маменькой отравили Романа. Эта отрава, этот яд неверия в возможность прочных и верных отношений разъедал его изнутри и заставлял юмором и цинизмом убивать всё в зародыше. Чтобы потом не было больно.       Ромка препарировал себя, как патологоанатом препарирует трупы. А он и был сейчас трупом. Пьяным в стельку живым трупом.       — О Пушкарёвой я подумаю завтра, — промелькнуло в голове Ромки и он, наконец, уснул.