Спасибо, что живой...

      Спал Ромка долго и Шурка застал уже уходящим и сдающим дежурство Шурочке. Очень странно сдавал дежурство этот двухметровый амбал. Вот прямо взасос и сдавал. Впервые, с момента драки со Ждановым, Роман улыбнулся и закрыл глаза, пусть нацелуются. Наконец хлопнула входная дверь и Ромка приоткрыл один глаз.       — Шурочка! Доброе утро.       — Доброе утро, Роман Дмитриевич, — отозвалась Шурочка. — Ну, что? Завтракать будете? Я свежие круассаны купила и сок апельсиновый. Доктор сказал, что Вам много витамина «С» понадобится.       — Буду, Шурочка, буду. Я теперь всё буду. И Вы вместе со мной, ладно? Идите на кухню, я думаю, что уже смогу встать. И помогать мне не надо.       Роману необходимо было убедить Кривенцову, что он уже вполне сможет обойтись своими силами, и пить больше не будет. Свобода, вот что ему сейчас нужно было. И за завтраком он решил перейти к выполнению задуманного.       — Шурочка, а как Вас с работы-то отпустили? Вы что на работе сказали?       — Да ничего не сказала. Просто взяла отгулы.       — И в «Зималетто» не знают, что со мной… Приключилось?       — Роман Дмитриевич, я никому не сказала. Вот честное слово. Хотите, поклянусь?       — Нет, Шурочка, что Вы. Я Вам и так верю.       А Ромка так надеялся, что она проболтается, что до Жданова дойдет, что он натворил, и он придёт хотя бы проведать. Было что-то постыдное в этой надежде, что-то жалкое. Всё-таки никак ему не удавалось заглушить в себе того восьмилетнего мальчика. Чёрт, да когда же это кончится?       — Шурочка, а как там Кира Юрьевна?       — Ой, Роман Дмитрич, она такая грустная ходит. И, кажется, собирается уходить из «Зималетто». А Вы? Вы вернётесь?       — Не знаю, Шура. Может, вернусь, а может и нет. Все будет зависеть от тебя.       — От меня? Так я за то, чтоб Вы вернулись. Вот честное слово!       — Я знаю, Шурочка. Но пока я не поговорю с Кирой Юрьевной, я не могу принять решение.       — Так позвоните ей.       — Обязательно. Только, Шурочка, я не могу пока выходить из дома. И здесь встретиться с Кирой я не могу.       — Почему?       — По двум причинам. Во-первых, потому, что Вы здесь. А во-вторых, потому что у меня нет сил даже кровать застелить.       — Роман Дмитриевич, так я всё сейчас сделаю и пойду. И кровать застелю и обед, пока Кира Юрьевна доедет, приготовлю. А уж кушать сами будете. Я под вечер позвоню, и если нужна будет моя помощь, то приеду, а если нет, так нет. Хорошо?       — Хорошо, Шурочка, спасибо.       Она и вправду справилась всего за сорок минут, весело помахала ему рукой на прощание и исчезла со словами:       — Жду Вас на работе!       Рома едва дождался пока за Шурой закроется дверь и дрожащей рукой схватил сотовый. Сейчас, вот прямо сейчас он позвонит Кире, расскажет свой план уничтожения Пушкарёвой, и они этот план осуществят. Обязательно осуществят. И всё будет, как прежде. Он, Андрей, мама Рита, папа Павел, ну и Кира где-то там, на обочине. Малиновский уже и номер набрал, осталось только кнопку вызова нажать. Тут его и накрыло, да как… Волной. Не просто волной — цунами воспоминаний.       Вот они с Андрюхой катаются на лыжах и Жданов, красуясь перед девчонками, начинает выделывать немыслимые па, падает, и ломает ногу… А Ромка тащит его на закорках до трассы. Два километра тащит. И больше нет сил, и, кажется, что вот сейчас они упадут вместе. Но Ромка знает — Андрею нужна помощь. И продолжает тащить. Его потом ещё все хвалили. И говорили, что таких замечательных друзей просто не бывает, что он такой маленький, а уже настоящий человек, с большой буквы.       Вот Ромка лежит с температурой под сорок совсем один. Как всегда один. Мама снова где-то в отъезде. И пить так ужасно хочется, вот только встать не получается. Телефон звонит, а дотянуться до него нет сил. В дверь кто-то ломится, а уже начинается бред… И в бреду лицо Андрея и Павла… Его куда-то несут. А потом Андрей несколько суток сидит возле него на стуле в больнице.       И ещё одно, то самое, постыдное воспоминание. Шли соревнования по каратэ, у обоих был уже коричневый оби*. Для получения более высокой степени необходимо было продемонстрировать определённое мастерство выполнения ката и свободного боя. Ромка выступал первым, очень нервничал и завалил хэнка**. И тогда это случилось. Ромка панически испугался, что вот сейчас Жданчик станет мастером***, а он так и останется учеником. И Андрей понял страх Малины, сделал ошибку в бое с тенью. И тоже остался учеником. Навсегда. Больше никогда Жданов не занимался каратэ. Ромка точно знал, что тот нарочно завалил упражнение, чтобы ему не было обидно. Но никогда Андрей этого не говорил. Всегда одно и то же:       — Слишком долго ждал выступления, перегорел.       А теперь Малиновский хочет, чтобы Андрей завалил ещё один бой? Только потому, что не может сам выполнить упражнение по созданию своего собственного тёплого и необходимого ему мира? А упражнение выполнить не может, потому что боится, что потом будет больно. А сейчас не больно? Или ему так хочется, чтобы больно было не только ему одному, а ещё и Андрею? Другу, брату…       — Ромка, мне так жаль. А давай будем дружить…       — Ну, что, Жданчик, мы с тобой теперь побратимы…       Маленький восьмилетний мальчик, спасённый когда-то Андреем Ждановым, отворил окно и шагнул в никуда...