Сказка сказок

Ребекка лучше других знает о том, как говорит о любви Ник. Говорит — слишком громко сказано, впрочем, Клаус свою любовь показывает самыми извращенными действиями, но Ребекка научилась за тысячелетие принимать эту любовь почти смиренно. Никлаус напоминает сестре о своей любви вновь и вновь, когда древнему начинает казаться, что она отдалилась от него слишком сильно. Страх остаться без нее толкает его на безумства каждый раз, но Ребекка знает, что никогда к этому не привыкнет, так же как и Ник не поверит до конца в то, что она всегда выбирает его. Движения эти уже заучены до боли: и для него, и для нее. Клаус обхватывает сестру за талию, прижимает к себе собственнически, почти нежно, и пронзает любящее сердце кинжалом. Ник долго наблюдает за постепенно потухающим взглядом сестры, а затем любовно укладывает ее в гроб. Касается лица в мимолетной ласке и закрывает крышку ее не-хрустального гроба на очередные десятилетия, зная, что она не покинет его. Не в этот раз. Каждый раз нежное лицо Ребекки искажается неверием и обидой, и вместе с этим — принятием. Ее пухлые губы приоткрываются, и из груди вылетает тихий, обреченный стон. Клаус дышит с ней в унисон, ловит ее последние вздохи, точно так же приоткрывает рот и дарит ей мимолетный поцелуй. Она незаметно цепляется ослабевающими пальцами за руки брата, ищет опору в собственном палаче — каждый раз — и прекращает дышать, точно зная, что он никогда не даст ей упасть. Они смотрят друг другу в глаза не отрываясь. Клаус позволяет себе слабость прикрыть глаза только тогда, когда Ребекка окончательно сереет в его объятиях, а до этого он держит ее крепко, впивается в нее взглядом, молча объясняя причины своего поступка, молча произнося свое признание в любви. Ребекка каждый раз прощает его за это — он с ней рядом до самого конца, а во взгляде его ответы на все ее вопросы. Для них обоих уже давно нет момента откровеннее этого. Ник приоткрывает ей свои темные и запутанные чувства, пока держит ее сердце в своих руках, а Ребекка позволяет ему хоть на секунду, но побыть черным рыцарем, чей поцелуй, увы, усыпляет принцессу.

***

Волосы ее мягким золотом льнут к плечам, сияют при тусклом свете точно так же, как века назад при свете солнечном. Клаус гладит нежно мертвенно-серую кожу большим пальцем и улыбается ласково, предвкушая с ней скорую встречу. Никлаус смотрит на нее с надеждой, что смешана с толикой тоски. Очередное почти-столетие без нее, и Клаусу кажется, что он и сам иссушен точно так же, как и Ребекка. Без нее исчезает азарт в прожигании бесчисленных лет, а мир кажется выцветшим и серым. Засыпая, словно в отместку, Ребекка забирает что-то важное в нем с собой, в свои иллюзии. Прикосновения к ее холодной коже отдают куда-то в сердце, становится будто легче дышать, когда она вот здесь, рядом, в его руках. Ребекке пора очнуться от миражей и вновь встретиться с ним лицом к лицу, и серебристая сталь медленно покидает ее тело. Клаус вертит кинжал в руках и не двигается с места: он — последнее, что она видит, он — первое, что она видит. Единственная ее константа в хаотичном потоке времени, ничто этого не изменит. Клаус не позволит. Ребекка и не примет другого. Клаус пристально наблюдает за тем, как серый цвет сменяется теплыми оттенками. Бледно-розовым окрашиваются капризные пухлые губы, ярко выделяется россыпь веснушек на белой коже, дрожат золотистые ресницы, и Клаус наклоняется вперед, ловит ее первый вдох своими губами. Ребекка распахивает глаза только после его почти целомудренного поцелуя, каждый раз создает себе иллюзию сказки, где Ник приходит спасать ее — от одиночества и могильного холода, их не способны изгнать даже сны, какими бы яркими они ни были. Но она каждый раз задается вопросом: а не самого ли себя он спасает? Клаус задается тем же вопросом, когда сестра осторожно касается его щеки нежной ладонью, несмотря на всю ту ярость, что полыхает в ее глазах. Ребекка злится каждый раз, эта злость позднее расползается моментально заживающими шрамами на его спине, алеет его кровью на ее губах. Но Ребекка неизменно прощает — даже до того, как он вытащит клинок из ее сердца. Ему это известно так же хорошо, как и ей. Они оба не знают, как много времени пройдет до очередной вспышки паранойи, до помешательства, что волчьим ядом забурлит в венах первородного гибрида, но Ребекка знает другое — он всегда приходит за ней, она всегда возвращается к нему. — Я скучал, Ребекка. — Ник, — шепчет она, и он вновь становится цельным, стоит прозвучать ее голосу. Его неотъемлемая часть, единственная, кто владеет его сердцем. Ее константа, единственный, кто умеет предавать, оставаясь верным.