Сказка сказок

В их поселении есть поверье, что духи, охраняющие лес, требуют себе жертву каждую зиму. Пройдет жестокий Самайн, и стоит снегу посеребрить верхушки вековых деревьев, как та, на которую падет жребий, покинет свой дом, исчезая в дебрях мрачного леса. Иначе зима будет лютой, земля не даст им более пропитания, а разгневанные духи придут не за одной душой, но за всеми. Кэролайн долго стоит на опушке леса, вглядываясь в темноту, что царит там. Ее не пугает глухая тишина и злые ветки, что цепляются за плащ. Ее манит к себе сердцевина леса, и только оклик подруг заставляет прийти в себя и вернуться к дому. Она не решается уйти дальше, но порой Кэролайн кажется, что что-то — или кто-то — наблюдает за ней из темноты леса, только вот признаться в этом кому-либо — страшно. Когда горячая пора лета постепенно остывает, стихают смех и шутки в маленькой деревеньке. Бабушка Беннет велит им быть тише и осторожнее, в такое время нельзя к себе привлекать внимания, упрямо твердит она. Когда внучка выпытывает у нее о духе леса, старая женщина лишь сердится, с особой горечью вглядываясь в лица юных девушек. — То проклятый дух, — наконец говорит она, недовольно поджимая губы. — И проклят своей матерью, а потому нет противоядия его беде. — Но зачем ему жертвы? — упорствует Бонни, и женщина вздыхает. — Даже проклятому бывает одиноко, моя милая. Даже он ищет того, кто принял бы его таким, какой он есть. — Возможно, ему не нужны жертвы, — задумчиво говорит Кэролайн, позабыв о своем шитье, и, не обращая внимания на строгий взгляд Беннет, продолжает: — Возможно, если кто-то согласился бы пойти добровольно… — Тише, — одергивает ее женщина, одаривая строгим взглядом. — Нельзя разбрасываться словами в такую пору, Кэролайн. — Кэролайн все время тянет к лесу, — пожимает плечами Елена и заливается смехом. — Может, ты и пошла бы добровольно? Щеки Кэролайн вспыхивают алым цветом, и она упрямо вздергивает подбородок, не обращая внимания на предупреждающий оклик бабушки Беннет. — А вот и пошла бы, — припечатывает она и замирает, когда за окном совсем близком слышится волчий вой. — Ох, милая, — шепчет Шейла, с жалостью глядя на юную девушку. Кэролайн хоть и страшно, но виду она не подает, упрямо сжимая кулачки. Месяцем позже, она точно так же сжимает кулачки и вздергивает подбородок, когда ей предстоит шагать в глухую темноту леса. Ей все же страшно, а факел, что ей вручили, норовит погаснуть, но странное дело: ветки не цепляют ее более, а тропинка сама все ведет дальше и дальше. Только кажется, что за спиной деревья смыкаются, и изредка она вздрагивает, когда пролетают редкие птицы. Страшно ей становится, лишь когда она видит огромного волка, чья черная шерсть лоснится в свете луны. Его глаза отливают чистым янтарем, и она замирает на месте, вглядываясь в него с легкой опаской. Но зверь и не думает нападать, лишь смотрит на нее пристальным, чуть ли не человеческим взглядом, и она переводит дыхание, помня о том, что пришла сюда добровольно. Волк, словно читая ее мысли, оскаливается, а затем — не успевает она и моргнуть — как на его месте человек, затянутый в черное. Она удивленно распахивает глаза, в которых уже не страх, но светятся восторг и любопытство, и незнакомец отвечает ей краткой усмешкой. — Добровольно, Кэролайн? — тянет он бархатным голосом, протягивая ей руку, и она кивает, без страха вкладывая свою маленькую ладонь в его большую. Ей не страшно, а от его прикосновений разливается тепло, и она шепчет имя, что так часто приходило к ней во снах. — Никлаус… Его улыбка становится теплее и достигает глаз, он притягивает ее к себе в объятия, любуясь тем, как лунные лучи играют в льняных волосах. Даже проклятому бывает одиноко без своей родственной души.