Теперь я отчетливо вижу

Мне 33 года. И сказать, что известие о том, что у меня рак, повергает меня в шок, - это ничего не сказать. На самом деле Сюзанна не называет это раком, просто говорит, что у меня опухоль на правом яичке. Я решил пойти к своему обычному лечащему врачу, а не просто сдать анализы в ближайшей клинике, потому что в любом случае давно уже не проверялся. Со всеми моими аллергиями, мне приходится сдавать кровь на анализ даже чаще, чем всем остальным геям. Сюзанна – подружка Дафни. Они познакомились еще в мединституте и потом какое-то время вместе снимали квартиру. Я давно уже у нее наблюдаюсь, и именно поэтому мне удалось записаться на тот же день. Неловко было говорить ей о сифилисе. Это ведь так банально. Но в итоге выяснилось, что у меня есть проблемы куда серьезнее потенциального сифилиса. - У тебя вот здесь опухоль. Давно? - Да я и не замечал, - я обхватываю ладонью мошонку, прощупываю слегка и нахожу уплотнение. Маленькое, но заметное. А потом я на некоторое время теряю способность слышать. Одеваюсь на автопилоте и думаю только о том, что у меня рак, и я могу умереть. Через пару минут я вдруг замечаю, что Сюзанна замолчала. Просто сидит за своим столом и ждет, когда я снова смогу сосредоточиться. А потом, убедившись, что слух ко мне вернулся, начинает объяснять мне все по новой. Что нужно будет взять биопсию, что опухоль может оказаться доброкачественной, что у меня хорошие шансы – 95% , и что мне придется удалить яичко. - Ты расскажешь Дафни? - А? Об этом я подумать еще не успел. Ох, блядь, придется же всем рассказать… Дафни… Да, Дафни можно. Маме… Господи, с ней будет истерика. Брайану… Об этом даже думать невыносимо. - Да, я определенно расскажу Дафни. - Хорошо. Она кстати может помочь тебе побыстрее все устроить. Лучший местный хирург в этой области – Гордон Купер. Я, наверно, могла бы записать тебя к нему на прием где-нибудь через две недели. Но он дружит со Стивом, и, может быть, Стиву удалось бы устроить тебя к нему пораньше. Если, конечно, ты не хочешь обратиться в «Больницу Джона Хопкинса» в Балтиморе. Нет, оперироваться я определенно буду в Питтсбурге. Не желаю проходить через все это в одиночестве. Хочу, чтобы кто-нибудь в процессе держал меня за руку, - не кто-нибудь, а Брайан! Рассеянно думаю про себя, какая все же мама молодец, что настояла на том, чтобы у меня была пожизненная медицинская страховка. Даже сама какое-то время ее оплачивала. Когда я приезжаю к Дафни в офис, она как раз собирается на обед. Но в итоге вместо обеда она целых десять минут обнимает меня на установленном тут для пациентов диване и убеждает, что, может быть, еще выяснится, что все это пустяки. А затем развивает бурную деятельность. Пока она названивает Стиву, я сижу и думаю, что даже если опухоль окажется доброкачественной, я все-таки лишусь одного яйца. Это не должно бы так сильно меня расстраивать. И все же я понимаю – ну да, мне вставят протез, но все равно я с этих пор стану подпорченным товаром. У Дафни сегодня есть еще пациенты, а у меня занятия в ПИФА. И лучше уж скоротать время там, чем сидеть дома и терзаться. Но отключить мысли все равно не удается. Я могу умереть. Могут сработать те неудачные пять процентов. Почему только я так безответственно к себе относился и не проходил регулярные обследования? Но мне просто ничего такое никогда в голову не приходило. А теперь я могу умереть, а мне столько еще всего хочется сделать. В моем возрасте вполне резонно было предполагать, что у меня полно времени впереди. Днем звонит Сюзанна и сообщает, что анализ пришел отрицательный. Ну хоть что-то. Уровень гистамина тоже нормальный. Так что все у меня хорошо, так, маленькая неприятность – рак. Оу, пардон, неисследованная опухоль. Вечером мы с Дафни сидим у меня и едим пиццу, и тут звонят из приемной доктора Купера и сообщают, что мне назначили операцию на утро среды. В клинику нужно будет прибыть вечером во вторник. Парень на том конце провода заверяет меня, что это всего лишь «легкая операция», которая и займет-то не больше тридцати минут. И за эти тридцать минут решится моя судьба и изменится вся моя жизнь. Да уж, легче не бывает. Дафни пришла прямо с работы, чтобы провести со мной вместе вечер. Мы говорим о предстоящей операции, о моих шансах, о разных бытовых вопросах вроде того, кто отвезет меня во вторник в больницу. Что кстати она сама и вызывается сделать. А потом Дафни спрашивает, успел ли я уже рассказать Брайану. - Я не собираюсь ему говорить. - Что? Но почему? Джастин, тебе не удастся это скрыть. Ведь будет шрам. А Брайан постоянно видит тебя голым, он не сможет не заметить. - Я хочу с ним расстаться. - Но не из-за сифилиса же? - Нет. - Джастин, думаю, Брайан как-нибудь переживет, что у тебя появится небольшой шрам. - Это будет не просто шрам. Мне удалят яйцо. Ты даже не представляешь себе, какое значение для геев имеют члены и яйца. Ничто никогда уже не будет по-прежнему. Я не могу просить его о таком. - Может, позволишь ему все-таки самому за себя решать? Разве он не имеет на это права? И вот тут я все же начинаю рыдать. На меня как будто разом обрушивается понимание всего, что случилось, и всего, что еще случится. Я никак не могу успокоиться, и Дафни бросается ко мне, обнимает крепко и снова и снова твердит: - Все будет хорошо. И да, мне это нужно, и я очень ей благодарен. Но лучше бы все же рядом был Брайан. Брайан, который никогда не дает никаких обещаний. Но как бы там ни было, жизнь продолжается. Назавтра, по дороге к маме, я смотрю на беззаботных прохожих из окна машины и каждому страшно завидую. Подумать только, еще вчера главной моей проблемой было – не подцепил ли я венерическое заболевание. Как один день может все изменить! Я принял решение сказать обо всем матери, в основном, потому что она имеет право знать. Мне бы не хотелось этого делать, но почему-то я чувствую, что должен. Она сразу же ударяется в слезы, но потом я начинаю успокаивать ее, и она берет себя в руки. А затем заявляет, что все возьмет на себя, - будет повсюду меня возить, будет готовить мне после операции и все такое. Но я ее убеждаю, что лучше предоставить это Дафни – у нее ведь все-таки медицинское образование. При этом мы оба понимаем, что на самом деле я просто хочу, чтобы рядом был человек, который не станет разводить суету. В последние годы у нас с матерью были довольно натянутые отношения. Я знал, что ей не нравится Брайан, и потому между нами постоянно висело какое-то напряжение. Хотя оба мы успешно делали вид, будто все в порядке. Но я все время не мог отделаться от чувства, что осуждая его, она тем самым осуждает и меня тоже, - за мой выбор, за стиль жизни и все остальное. Уехав от матери, я возвращаюсь в лофт и три часа кряду пытаюсь придумать, что мне сказать Брайану. Я мог бы рассказать ему правду. Конечно, Дафни права, - Брайан со мной не только ради секса. Может быть, временами мне так и казалось, но вообще-то я понимаю, что получить его он может где угодно. А наши отношения – это нечто большее. И я слишком хорошо о нем думаю, чтобы полагать, что он просто бросит меня из-за болезни. Но Брайану только двадцать один. И я не хочу вот так его связывать. Если мне все же не повезет, если болезнь меня доконает, я не хочу умирать у него на глазах. Я знаю, какой он ранимый, и мне даже подумать страшно, как это все на нем отразится. Но даже если мне повезет, и я выздоровею, кто гарантирует, что моя сексуальная жизнь останется прежней? В смысле, мне же удалят яйцо, - это уж точно как-нибудь на ней скажется. Ну да, секс – это еще не все, но в наших отношениях он играет огромную роль. Он важен для нас обоих. И я не хочу, чтобы однажды Брайану пришлось говорить мне, что он так больше не может. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым. Это все хорошие, веские причины, но на самом деле движут мной не они. Мне просто вдруг становится ясно, что у меня больше нет времени. Я думал, что готов терпеть сколько угодно, но вот смерть уже второй раз подбирается ко мне так близко, и, наверное, стоит расценить это, как предупреждение. Как напоминание, что жизнь не бесконечна. Я четыре года ждал Брайана. Ждал, что он вырастет, что угомонится, что даст мне понять, что хочет быть со мной не меньше, чем я с ним. Я думал, что времени у меня довольно, и я могу подождать еще. Но, может быть, на самом деле его больше нет? А Брайан не демонстрирует никаких признаков того, что в ближайшее время будет готов. И вообще, если все пойдет по плану, он в следующем году уедет в Нью-Йорк. И что тогда? Буду ждать, когда он вернется? И сколько еще? Я больше так не могу. Это слишком больно – быть с человеком, который даже не видит для меня места в своем будущем. В чем вообще тогда смысл? Прошло четыре года, и нужно уже посмотреть фактам в лицо, - может такое случиться, что он вообще никогда не будет готов. А у меня больше нет времени ждать. Брайан может буквально вознести меня на небеса – и я сейчас не о сексе говорю, вернее, не только о сексе. Нет, я очень люблю просто проводить с ним время, даже заниматься всякими бытовыми делами – готовить или смотреть телевизор. И он вроде как стал потихоньку идти на контакт. Не снимает парней у меня на глазах – хотя и не делает секрета из того, что постоянно этим занимается. Не отталкивает меня, когда я пытаюсь нежничать с ним, - хотя все, сказанное вслух, по-прежнему высмеивает. Иногда он неделями практически живет со мной. Хотя сразу после летних каникул, непонятно зачем, всегда переезжает обратно в общежитие. Но в то же время он может повергнуть меня в самую пучину отчаяния. Я теперь понял, что больше всего меня убивает неопределенность. Невозможно предугадать, в каком он окажется настроении. Ласковый он сегодня будет или агрессивный. Никогда заранее не известно, когда он придет, а спросить нельзя – не то он решит, что я пытаюсь его контролировать. Мне даже в общежитие к нему нельзя лишний раз заглянуть, чтобы не вторгнуться в его личное пространство. И да, после всех этих лет я все еще не знаю, как он смотрит на наши отношения. Я люблю его всем сердцем, но с ним я постоянно живу в страхе, что мне сделают больно. А, может быть, это как раз и объясняется тем, что я так сильно его люблю. Четыре года назад я едва не умер и после этого принял решение изменить свою жизнь. Я тогда понял, что она слишком коротка, чтобы тратить ее на беспокойство, страх и поступки, которые мне самому кажутся неправильными. С того дня моя жизнь полностью изменилась – и в то же время осталась прежней. Я все еще постоянно о чем-то беспокоюсь, все время чего-нибудь боюсь. И я не хочу больше так жить. Можно сколько угодно притворяться, что я хочу порвать с Брайаном ради него, ради того, чтобы оградить его от ужасов болезни, но в критический момент приходится признать, что я делаю это ради себя самого. Я не могу больше позволить себе такую роскошь, как ставить его нужды выше своих. Но принять решение и претворить его в жизнь – две большие разницы. Я так за него боюсь. Я всегда за него боюсь. Я знаю, что под этим его твердым панцирем скрывается удивительная хрупкость, и потому не могу не думать, как он все это воспримет. Он, наверное, решит, что все это время был прав, что все люди друг друга бросают, что любви не существует – или лично он ее не заслуживает. Он ошибается, но ничто на свете не способно его переубедить. Я понимаю, мне, наверное, выпал самый большой шанс достучаться до него. И я, правда, очень желал бы быть сильнее. Он никогда не узнает, как невыносимо мне было это делать. Вечером он появляется на пороге и неспешно входит в лофт, словно бы ничего и не случилось. Будто бы у нас все хорошо, будто бы нет ни ребенка, ни сифилиса, ни беспорядочного секса. Будто бы он не собирается в следующем году уехать в Нью-Йорк. Это должно бы меня распалить, а вместо этого на меня накатывает тоска. И что-то вроде облегчения, потому что я понимаю, - он все переживет и, может быть, даже будет счастлив. А я останусь в его жизни лишь временной помехой на радарах. Но частью ее являться больше не буду. И от этой мысли грудную клетку прошивает такая боль, что мне приходится крепко обхватить себя руками и глубоко вдохнуть, чтобы удержаться на ногах. И тут он, кажется, замечает, наконец, что что-то не так. Нет, это не справедливо. Он часто понимает меня лучше, чем кто бы то ни было. Только совершенно не хочет обращать на это внимания. Конечно, первым делом ему приходит в голову самое правдоподобное объяснение. А когда я говорю, что чист, на него накатывает такое заметное облегчение, что на краткий безумный миг мне даже кажется, что сифилис был бы страшнее, чем реальное положение вещей. Он подходит ближе, и я отшатываюсь, чтобы он не смог ко мне прикоснуться. Этого я не вынесу. Моя решимость просто разобьется на части. - Брайан… я… Я так больше не могу. Мы столько лет вместе провели, а я не придумал ничего менее избитого. Серьезно, Тейлор, это лучшее, что ты мог сказать? Давай теперь еще старое доброе «дело не в тебе, дело во мне». Он заслуживает лучшего! Поначалу Брайан делает вид, что неверно меня понял. Ну а чего я ожидал? Честно сказать, понятия не имею. Наверное, что он просто скажет: «ОК» и уйдет. Это же он всегда утверждал, что на наших дверях нет замков, что мы просто убиваем время и разбежимся, как только перестанем получать от этого удовольствие. Но нет, я ошибся. Кажется, он действительно не понимает, что я имею в виду. И мне приходится пояснить: - Брайан, я прошу тебя уйти. Пожалуйста, просто уходи. Пожалуйста, мне и так очень трудно. Он сначала застывает на месте, а потом его охватывает ярость. Не агрессивная, не саркастическая – болезненная. Он спрашивает, связано ли это с Джоном. Ну конечно. Будто бы я не мог принять такое решение, не озаботившись запасным аэродромом. Будто дело не может быть просто в нем и его поведении. Нет, единственное понятное ему объяснению, это что я теперь хочу трахаться с кем-то другим, а не с ним. Вот он – наш печальный итог. Наверное, мне стоит радоваться, что он все же хоть немного меня ревнует. Раз моя интрижка с Джоном его зацепила, значит, я все-таки не настолько ему безразличен. Но его следующий вопрос просто выводит меня из себя. Он что, правда, думает, что я его наказываю за то, что он подцепил ЗППП? Неужели, по его мнению, я бы четыре года выбросил на помойку, только ради того, чтобы что-то ему доказать. Да он совсем меня не знает, если считает, что я настолько не ценил наши отношения. И я испытываю что-то сродни удовлетворению, швыряя ему в лицо его же собственные слова. Несколько месяцев назад, представляя меня какому-то случайному траху, он сказал обо мне - «парень, с которым я трахаюсь больше одного раза». И я тогда подумал, что это даже вроде как романтично – в странном, вывернутом, Брайановом стиле. Я знал, что он тогда на самом деле имел в виду. Или думал, что знал. А со временем весь подтекст стерся, и эти слова превратились в нечто совершенно противоположное. Теперь мне кажется, что вот оно – краткое резюме наших отношений. Он просто стоит и смотрит на меня. Мне хочется увидеть, что ему больно, невыносимо. Хочется понять, что я не потратил четыре года своей жизни впустую, что я все время был прав, что он любил меня. Но разгадать, о чем он думает, невозможно. И меня это убивает. Меня все это убивает. Я люблю его – вот так легко и просто. И, наверно, всегда буду любить. И понимание того, что он-то меня не любит, рвет меня на куски. Я пытаюсь сконцентрироваться на бытовых вопросах – говорю ему, когда можно будет забрать вещи. Я не вынесу, если он будет делать это при мне. По счастью мне есть, куда отлучиться, - в больницу же, где мне как раз в это время будут удалять яйцо. Так что смотреть на это мне не придется. А Брайан все стоит на одном месте. Чего он ждет? Почему не уходит? Я сейчас заплачу, точно, заплачу, и он не должен это увидеть. Слишком унизительно будет, он начнет надо мной смеяться. Я ведь не Майкл, мне не полагается быть слабым. Чтобы сдержать слезы я на секунду прикрываю глаза и тут же слышу, что он начал, наконец, двигаться. И все же я не могу не взглянуть на него в последний раз. Кто знает, увижу ли я его снова? И если да, то когда? Я просто хочу посмотреть на него еще раз, чтобы хорошенько запомнить. Будто бы его образ до сих пор не выжжен в моем мозгу, в моем сердце и, наверно, в моей душе. На пороге он бросает мне: - Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. И звучит это так, словно он желает мне удачи, или говорит «живи долго и счастливо». И на лице у него в этот момент сияет доброжелательная улыбка, ясно дающая понять, как мало его все это волнует. Он может проявлять широту души, потому что ему все равно. И когда он выходит, я грохаюсь на колени и обхватываю себя руками. Но, несмотря на то, чего боялся минуту назад, заплакать я не могу. Некоторые чувства просто слишком огромны для слез. Весь фокус в том, чтобы постоянно быть занятым, - тогда времени думать не остается. Из ПИФА и галереи мне на время приходится уйти. К счастью, рак считается уважительной причиной. И декан, и Сидни держатся со мной невероятно предупредительно и так и пышут сочувствием. Еще я сообщаю новости Джону, и они так его поражают, что мне же еще приходится его успокаивать. Какое-то время мы просто молча обнимаемся. А потом он слегка отклоняется, убирает мне волосы с лица и заглядывает в глаза. - Позволь мне быть рядом, - умоляюще говорит он, и мне хочется, чтобы на его месте был Брайан. Я знаю, что поступаю неправильно, позволяя ему поцеловать меня, но это тоже нечто вроде утешения. И когда он поднимается и идет закрывать дверь, я не возражаю. Мне сейчас не очень хочется заниматься сексом, но я знаю, что возбуждение придет в процессе, и к тому же все это время мне можно будет ни о чем не думать. Иногда я отлично понимаю, что Брайан находит в этом привлекательного. Но это неправильно – по множеству причин. И совсем не похоже на то, чем занимается Брайан. Джон мне нравится – а, значит, об анонимности тут речь не идет. Да я бы и не стал сейчас трахаться с незнакомцем, потому что по большей части ищу утешения, а не удовольствия. И мне известно, что Джон в меня немного влюблен, - так что это просто не честно по отношению к нему. Я не могу поступать, как Брайан, считающий, что фраза: «Вот такое я говно» - все искупает. Честность не дает тебе индульгенции творить все, что вздумается. Ну и потом – в процессе я думаю только о Брайане. Я всегда думаю только о Брайане. Джон изъявляет желание по-настоящему «быть рядом» - хочет поехать со мной в больницу, а потом в лофт. По-моему, я впервые вижу, чтобы он за раз выдавал столько слов. Мои новости, видимо, в самом деле его взбудоражили, и я уже жалею, что трахнулся с ним. Что теперь бедняга подумает – особенно после того, как я признался, что порвал с Брайаном? Боже, я такой говнюк, но я сейчас слишком озабочен другим, чтобы слишком по этому поводу расстраиваться. Придется ему просто примириться с тем, что всем сейчас заправляет Дафни, и я пока не могу четко сказать, что и как будет происходить. Потом я отправляюсь покупать себе пижаму для больницы. Просто чтобы чем-то заняться. Но все это не слишком помогает. Я занимаюсь всеми необходимыми приготовлениями, а думаю только о Брайане. Я мучительно по нему скучаю. Меня разрывает между желанием, чтобы он был рядом и поддерживал меня, и радостью, что мне не приходится волноваться за его чувства. Будь он здесь, я постоянно думал бы о том, как он со всем этим справится. А еще мысли о Брайане помогают мне отвлечься от своих страхов. Мне так больно, что сил бояться операции уже просто нет. Но перед больницей мне нужно утрясти еще кое-что. Давно пора было это сделать. И сейчас мне только гадать остается, почему же я раньше не вмешался? Не потому ли, что преследовал собственные корыстные цели? - Бена нет дома. Майкл, похоже, хочет захлопнуть дверь у меня перед носом. Разругавшись с Брайаном, он и ко мне стал враждебно относиться. Я ничего не имею против Майкла и почти уверен, что и он ничего не имеет против меня лично. Но на наши взаимоотношения вечно влияло присутствие в наших жизнях Брайана – и редко в лучшую сторону. - Вообще-то я пришел повидаться с тобой. - Серьезно? Зачем? - Чтобы поговорить. Можно войти? Он открывает дверь пошире, чтобы пропустить меня в дом, а когда я вхожу в гостиную, даже предлагает выпить. Я выбираю пиво. Бен и Майкл купили этот дом около года назад. Я помогал им переезжать и красить стены в комнатах. Все помогали, кроме Брайана. Тот заявил, что этот благостный гейский рай наводит на него ужас, и отказался. Лично я всегда думал, что это скорее связано с его страхом потерять Майкла, чем с неодобрением его нового образа жизни. Окинув взглядом их дом, я не могу понять, вызывает ли у меня их тихая семейная жизнь зависть или скорее пугает своим очень уж гетероподобным укладом. Весь фокус в том, что я никак не могу себе представить, чем они целыми днями вместе занимаются или хотя бы о чем разговаривают. - Речь пойдет о Брайане. - Я не хочу говорить о Брайане. - Тогда просто послушай меня, ладно? Он бросает на меня свирепый взгляд, а затем упрямо уставляется в собственную бутылку, отказываясь поднимать на меня глаза. Мы занимаем противоположные кресла, и мне вдруг со своего места кажется, что Майкл сейчас больше, чем когда бы то ни было, смахивает на ребенка. Он сидит, надувшись, и, наверное, именно от этого кажется таким юным. И мне, правда, его жаль, но, честно говоря, сейчас мне больше всего жаль самого себя. - Мы с Брайаном вчера расстались. Он вскидывает голову и изумленно таращится на меня. - Серьезно? - Да, серьезно. Я попросил его вывезти из лофта свои вещи. - Почему? - У меня были на то свои причины. Вот что, Майкл. Брайану сейчас очень нужен друг. Я знаю, ты его любишь. И хотя вся эта ситуация по каким-то причинам сильно тебя задела, где-то глубоко внутри ты все еще ему друг. Всегда был и всегда будешь. И я прошу тебя помочь ему. Может быть, ты смог бы просто забыть обо всем и поговорить с ним? - Зачем бы мне это делать? Он со мной поговорить что-то не пытался. Почему это я всегда должен за ним бегать? Если я ему нужен, может просто прекратить выделываться и прямо об этом сказать. И вообще он в следующем году собирается свалить отсюда. Могу поспорить, он ни об одном из нас даже не вспомнит. Ну и какой тогда смысл? Я вот не уверен, что он сейчас говорит правду. Мне казалось, Брайан пытался помириться, а Майкл его отверг. Конечно, никогда не знаешь, что Брайан мог наговорить. Просьбы его порой звучат, как приказы, а извинения, как оскорбления. Но на этот раз ему вообще-то особо не в чем было извиняться. - Майкл, дело в том, что он не все может сказать вслух. И тебе это прекрасно известно. Ты знаешь его лучше, чем кто бы то ни было. Погладить Майклово эго лучшего друга всегда помогало. Не то чтобы мои слова его переубедили, но вроде бы чуть-чуть смягчили. - Что он натворил? - Он ничего не натворил. Я порвал с ним по причинам, которые не имеют к нему никакого отношения. - Вау! Это как-то не честно. И что случилось? Нашел кого-то получше? - Нет. Никого я не нашел. И, наверное, никогда не найду. Но речь сейчас не обо мне. А о тебе и о Брайане. Он не для того переспал с Беном, чтобы причинить тебе боль. И Бен тоже не для того это сделал. Все произошло вообще до того, как вы с ним познакомились. Почему ты так на этом зациклился? - Легко тебе говорить, - тихо отвечает он. – Твой бойфренд трахает все, что движется, и тебе это кажется нормальным. А Бен так не делает, и для меня это все – как предательство. - Тогда почему ты винишь только Брайана? Если кто тебя и предал, так это Бен. Но у вас вроде все в порядке. Он подцепляет ногтем этикетку на бутылке и молчит. А я уже жалею, что ввязался в этот спор. Это совершенно не мое дело. А потом, не поднимая глаз, он вдруг отвечает: - Тебе не понять. У тебя же есть Брайан. Будто бы это все объясняет. А, может, так оно и есть. Я, правда, очень, очень ему сочувствую. Он любит Бена. Я знаю, что любит. Но никто никогда не сравнится с Брайаном. Кому, как ни мне, это знать. - Майкл, это ты не понимаешь. Ты – единственный, у кого Брайан когда-либо был. Может быть, это и не правда, но зато лишь подтверждает принцип «будьте осторожнее в своих желаниях». Может быть, и у меня был Брайан, а я не смог с этим справиться. И я не знаю, кого мне сейчас жальче, - Майкла или себя самого. - Извини. Я не хотел… Это все не мое дело. Я пойду. Я оставляю бутылку на столе и иду к двери. Майкл догоняет меня уже на пороге. И как бы я ему ни сочувствовал, Брайан все равно для меня важнее, а потому я делаю последнюю попытку: - Дело вот в чем, Майкл. Если ты боишься его отъезда в Нью-Йорк, ты должен помириться с ним сейчас, пока еще есть время. Ты же знаешь, он бы никогда тебя не предал. Он из любой точки мира бросится тебе на помощь. Он тебя любит и ужасно по тебе скучает. Ты и сам это знаешь. Он несколько раз кивает. И я поначалу думаю, что большего от него мне не добиться, но затем он добавляет: - Я подумаю. - Спасибо. Мне хочется обнять его – вид у него очень растерянный и совсем юный. Но я знаю, что ему это не понравится. Сказав: «У тебя есть Брайан», он вроде как подвел итог нашим отношениям. Вот оно – то, из-за чего мы никогда не подружимся. Ну и еще из-за того, что у нас нет никаких общих интересов. Но, в целом, Майкл очень похож на свою мать. У него большое сердце – просто иногда он слегка запутывается. В общем, я всего лишь на пару секунд опускаю ему руку на плечо, а затем ухожу, надеясь, что сделал все, что мог. Во вторник Дафни отвозит меня в больницу и вместе со мной дожидается врача. Оказывается, иметь при себе человека, хорошо разбирающегося в медицине, - дает огромные преимущества. Весь персонал относится ко мне с повышенным вниманием. И, в целом, тут не так уж плохо – ну насколько вообще может быть неплохо в больнице. Операция назначена на восемь утра, и Дафни приезжает чуть заранее. Мама, конечно, тоже является. Мне не удалось ее отговорить, впрочем, я особо и не пытался. Когда мне нехорошо, присутствие мамы почему-то всегда помогает. Есть, наверное, что-то по-настоящему жалкое в тридцатилетнем мужике, цепляющемся за мамочкины утешения. Брайан бы безжалостно меня высмеял. Но Брайана тут нет. И мне не нужно гадать, что бы он мог сказать. Я должен думать об операции и о том, что будет дальше. О том, каковы будут результаты биопсии, например. Ну да, об этом я и думаю. Еще как! Но последняя моя мысль перед тем, как меня срубает наркоз, и первая после того, как я прихожу в себя, - о Брайане. Всегда и неизменно – о Брайане. Операция и правда легкая, к вечеру мне уже разрешают вставать с постели. У меня совсем нет сил, и яйца как будто бы раздулись до размеров футбольного мяча. Больно невыносимо, но в больнице тебе всегда готовы предложить убойной силы препараты. И потом, я даже рад, что что-то меня отвлекает. Лучше уж мучиться физической болью, чем тосковать по Брайану. Домой я возвращаюсь в пятницу. Мне все еще больно, и усталость никак не отступает. К счастью, Дафни остается со мной, и выходные проходят вполне сносно. Каждый день ко мне наведывается мама. И Дебби. И даже Джон. Хорошо, что у меня есть веское оправдание, чтобы не вступать в долгие беседы. А оставаться вдвоем с Дафни - и вовсе сплошное удовольствие. Я попросил ее не упоминать о Брайане – ну она и не упоминает. Я сказал матери, что мы расстались, так что, думаю, и Дебби уже в курсе. Ну и Майкл, конечно, знает, - а это означает, что знает вся семья. Однако никто ко мне не лезет. Все только названивают по телефону и спрашивают, как я себя чувствую. Ну а так – выходные проходят довольно мирно. И к утру понедельника мне вроде как даже кажется, что я иду на поправку. А потом мне сообщают, что опухоль была раковая, и что удалили ее вроде бы всю. Но основные трудности еще впереди. Теперь мне предстоит месяц радиотерапии - трижды в неделю. Но неужели что-то может быть еще хуже, чем когда тебя вспарывают, удаляют яйцо и суют на его месте кусок пластика. Неужели что-то может быть хуже, чем ощущение, что каждый день без Брайана заживо сдирает с тебя кожу? Оказывается, может. Может быть куда, как хуже. В понедельник, после первой процедуры, я поначалу вроде как нормально себя чувствую и даже иду в студию, чтобы отвлечься. Но через пару часов мне приходится вернуться в лофт. Меня страшно колотит, по спине ручьем течет пот. И следующие два часа меня чуть не каждую минуту выворачивает наизнанку. В желудке уже ничего нет. Собственно, там уже и после первого приступа ничего не осталось, - но спазмы и позывы никак не прекращаются. Домой меня привез Джон. И теперь он говорит, что никуда не уйдет, пока не вернется с работы Дафни. Но мне так неловко из-за того, что он тут торчит, что я бы с радостью его сплавил. Мне не хочется, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. К тому же я все не могу отделаться от чувства, что должен как-то облегчить ему пребывание здесь. Он ведь был так мил – домой привез и предложил посидеть со мной. Но я не знаю, как мне это сделать. Я, правда, никак не могу остановить рвоту. Мне хочется просто заползти в постель и отрубиться. У меня все болит – и внутри, и снаружи. Я даже приходу Дафни не рад. Тут еще и мама приезжает. Я теперь уже лежу в постели, и она все ходит по спальне и предлагает мне то попить, то поесть, то принести грелку с теплой водой. А я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое. Ей богу, если мама еще хоть раз потрогает мой лоб, чтобы проверить температуру, я ей руку откушу. И, конечно, от этого меня снова вывернет. Весь вечер я корчусь в постели, слыша, как то и дело хлопает дверь лофта. Такое ощущение, что все мои знакомые посчитали своим долгом прийти посмотреть, как я блюю. Я уже даже не знаю, сколько сейчас в квартире народу. Слышу только разные голоса, и, как по мне, их там явно слишком много. В какой-то момент все принимаются громко орать, а потом звуки постепенно стихают. Как хорошо! Мне уже теперь дела нет, кто со мной останется. Честно сказать, я был бы рад, если бы все ушли. Но на такой волшебный исход, вероятно, рассчитывать не приходится. И, наверно, я все же не такой уж жалкий, потому что больше мне уже не хочется, чтобы мама надо мной хлопотала. У меня совсем нет сил. И если бы меня не колотило так от холода, я мог бы, наверно, ненадолго уснуть. Если в лофте еще остались гости, надеюсь, они засядут в гостиной, а меня оставят на хуй в покое. Почему только, блядь, я чувствую себя таким одиноким, когда у меня там полон дом народу, и все прямо жаждут обо мне позаботиться? А я никого, никого из них не хочу видеть. Я хочу только Брайана. До чего же я все-таки жалок!