Теперь я отчетливо вижу

Когда я услышал, что Линдси беременна, мне показалось, что вся моя жизнь разваливается на куски. Все мои надежды и мечты словно уносило у меня на глазах стремительным потоком, но сам я при этом довольно твердо стоял на ногах. Но когда Майкл говорит мне, что у Джастина рак, подо мной как будто разверзается земля. Я падаю и падаю, и ни за что не могу ухватиться. Нигде не остается твердой опоры. Мне довольно часто по жизни доводилось совершать марш-броски в туалет «Вуди», но ни разу еще я не кидался туда для того, чтобы заблевать весь унитаз. Не будь я так пришиблен новостями, я бы, может, даже смутился. Но сейчас мне просто плевать. Выхожу из кабинки, и меня уже поджидает Майкл, протягивающий мне влажное бумажное полотенце. И сейчас он совсем такой, как раньше, - явно беспокоится за меня и готов в любую минуту броситься на помощь. Он зовет меня поехать к ним домой. Но там вокруг меня непременно будет сновать Бен - весь такой понимающий и покровительственный, а я этого просто не вынесу. Я потому и старался не встречаться с семьей с тех пор, как мы с Джастином пошли каждый своей дорогой. И потом, мне нелегко примириться с тем, что Бену сейчас известно о Джастине больше, чем мне. Я вытаскиваю Майкла на улицу. Ни при каких обстоятельствах я не стану обсуждать дела Джастина там, где нас могут подслушать. Майклу не так уж много известно. Он рассказывает мне, что это рак яичек и что операция прошла хорошо. Джастин уже вернулся домой, и завтра у него начинается радиотерапия. Что означает, что это была не просто опухоль. Радиотерапию же не назначают просто так, для удовольствия. Он может умереть. Ох, блядь, как такое могло случиться? Он может умереть. Джек же умер! Я прошу Майкла отвезти меня обратно в общагу, и там он, не спрашивая разрешения, поднимается со мной в мою комнату. Честно говоря, лучше бы он этого не делал. Мне сейчас нужно побыть одному. В следующие два часа мы с ним едва разговариваем, а потом он, наконец, догоняет, что я не в настроении, и уходит. Примерно секунд пять я беспокоюсь о том, как мое поведение отразится на нашей вновь обретенной дружбе. А потом все это вылетает у меня из головы. Всю прошедшую неделю – неделю и два дня, если быть точным, но кто считает? – я ходил на пробежки, пил, трахался и всеми силами старался не думать о Джастине. Но за все это время мне ни разу и в голову не пришло, что я могу больше никогда его не увидеть. Почему бы это? Я знал, что он все равно будет рядом, что я буду порой встречать его в кафе или на Либерти-авеню. Или даже у Дебби – когда научусь справляться с собой и ничем не выдавать своих чувств, видя его вместе с Джоном. И теперь мне приходится признать, что я надеялся на это – нет, не на то, что буду видеть его с новым бойфрендом, а на то, что просто буду его видеть. Что это будет главным светлым моментом за день, за неделю или за любой другой период времени. Я думал, может, со временем мы сможем стать друзьями или хотя бы научимся просто чувствовать себя комфортно, находясь в одной комнате. Я только не был уверен, что уже готов притворяться, что мне не больно. Но потом, научившись справляться с эмоциями, я счастлив был бы, если бы он остался в моей жизни – в любом качестве. И мне ни разу не приходило в голову, что его может не быть рядом – вообще. Но теперь этого может не случиться. Теперь он может умереть. И его больше не будет - ни в моей жизни, ни в целом мире. И мне невыносимо об этом думать. Пусть бы даже я никогда больше его не увидел, мне бы хватило знать, что он есть где-то - живет, радуется. Он заслуживает счастья. Он не может умереть. И вот я опять падаю в пустоту. Ночью я почти не сплю, а наутро через силу заставляю себя пойти на лекции. Это колоссальнейшая потеря времени, потому что я все равно ни слова не слышу. Линдси нигде не видно, что меня очень устраивает. Я вообще не хочу сейчас ни с кем разговаривать. К обеду я прихожу к выводу, что мне нужно больше информации. Но у кого спросить? К этому моменту вся семейка уже в курсе, что мы с Джастином расстались, и я не вынесу их жалостливых взглядов. Я же всегда утверждал, что просто уйду, когда все будет кончено, - в те редкие моменты, когда признавал, что вообще есть, чему кончаться. И, хуже того, я вечно их высмеивал, когда они бывали чем-то расстроены. Ну и как мне теперь идти о чем-то у них спрашивать, выставляя себя при этом жалким идиотом? Единственный человек, который не станет на мне отыгрываться, это Вик. Но что он там может знать? Можно было бы спросить у Дафни, но она беззаветно предана Джастину. И теперь, когда мы больше не вместе, она всеми силами будет охранять подробности его личной жизни, - чего ни от кого из нашей семейки не дождешься. И Дафни же вроде как доктор. Пусть Джастин и не ее пациент, она все равно будет помнить о конфиденциальности и всякой подобной фигне. Нет, она ни при каких раскладах ничего мне не расскажет. Но мне просто необходимо знать. И вот, пробежавшись, приняв душ и выкурив в своей комнате полпачки сигарет, я, наконец, сдаюсь. Мне так пиздецки страшно, я буквально с ума схожу. И остается только пойти к единственному человеку, который обойдется со мной хорошо. Стоя у двери лофта, я несколько минут мнусь в нерешительности. Я же тут больше не живу, так что, мне положено постучаться? А вдруг ему плохо, вдруг он сейчас спит? Я не хочу его тревожить. Мне просто нужно понять, что происходит. Нет, на самом деле, не просто понять. Мне нужно увидеть все собственными глазами. А лучше – прикоснуться к нему и убедиться, что он в порядке. Ничто другое меня не успокоит. Я ведь на самом деле именно поэтому и пришел – потому что ничьи слова меня не убедят, мне нужно самому к нему прикоснуться. Я знаю, это все равно не гарантирует, что с ним все будет хорошо. Я себя не обманываю. Бога ради, блядь, это же рак! Но мне просто нужно… да ебись оно все конем, мне просто нужен он. Как тогда, когда ему голову проломило. Все опять вертится вокруг меня и моих нужд. И я становлюсь так себе противен, что просто распахиваю дверь, чтобы уже побыстрее со всем покончить. В комнате полно народу, отчего у меня болезненно сжимается желудок. Должно быть, случилось что-то по-настоящему серьезное. Иначе, зачем бы они все тут собрались? И Дебби, и Дафни, и мама Тейлор. И Джон, конечно, куда же без него? Стоит, привалясь к дивану и засунув руки в карманы. Они все злобно вылупляются на меня, но уже через секунду я понимаю, что на этот раз, как ни странно, это не я всех разъярил. Напряжение прямо в воздухе чувствуется. Они тут препирались. Не зря мне казалось, что я слышал из-за двери голоса. Только я как-то иначе все себе представлял. - Брайан, - первой находится Дженнифер. Вот уж кто не теряет над собой контроля в любой ситуации. – Сейчас не лучшее время. - Да уж вижу, - с трудом выговариваю я. А потом оглядываюсь в поисках Джастина, но нигде его не нахожу. – Где он? - Вы разве не расстались? – спрашивает Дебби, скорее сбитая с толку, чем раздраженная. - Он спит, - одновременно с ней произносит Дафни. - Что-то сомневаюсь, - я вхожу в лофт, оставляя дверь за собой открытой. – Вы тут Центральный Вокзал устроили. - Вот и у меня те же ощущения, - кивает Дафни, обводя всех многозначительным взглядом. - Как он? - Утром у него была первая процедура радиотерапии. Так что не слишком хорошо. - Дафни, - Дженнифер даже голос повышать не нужно, чтобы выразить свое неодобрение. – Не думаю, что Джастину понравилось бы, что ты всем подряд рассказываешь о его состоянии. Вот тут я реально начинаю злиться. Хватает же у нее наглости после стольких лет так обо мне отзываться! - Не думаю, что меня можно назвать «все подряд» после того, как мы четыре года трахались. - Брайан! – встревает Дебби. – Не мог бы ты, блядь, хоть на секунду закрыть свой ебаный рот! Сама даже не замечает, как двусмысленно у нее получилось. - Да уж, сейчас не время и не место, - Дженнифер чопорно поджимает губы. Вечно она так делает, когда вынуждена со мной общаться. - О нет, это самое подходящее место, потому что мы с Джастином тут живем. И самое подходящее время, потому что вы, ребята, сами, похоже, не в состоянии решить, что для него лучше. Ну, теперь всем вашим проблемам конец. Отправляйтесь по домам и дайте бедняге хоть немного покоя. Я за ним присмотрю. - Ты? Да я бы тебе и за своими цветами присматривать не доверила, - отзывается Дебби, но я-то вижу, что она улыбается. - Деб, ступай домой и навари куриного супа. Я завтра зайду заберу. Она кивает и оглядывается в поисках своих вещей. Я знал, что с ней справиться будет не трудно. Не станет она цепляться за право остаться тут при Дженнифер. Она слишком дорожит своим особым местом в жизни Майкла, чтобы не признавать, что и у Дженнифер есть такое же место в жизни ее сына. И все-таки на площадке она останавливается и принимается с любопытством наблюдать, чем же у нас тут все закончится. - Брайан, пойми же, наконец. Ты здесь больше не живешь. И, по-моему, одного бойфренда тут вполне достаточно, - Дженнифер улыбается Джону, но тот никак не реагирует, потому что вообще в этот момент ни на кого не смотрит. - Хватит! – я не уточняю, что имею в виду, но, думаю, они и сами догадаются. - Джастин хотел бы, чтобы Брайан был здесь, - твердо говорит Дафни. - Откуда тебе знать? Он только на прошлой неделе его выгнал. - Потому что я знаю Джастина. Брайан ему сейчас очень нужен. - Не думаю, что ты знаешь его лучше меня. Я его мать! - И именно по этой причине вы вообще его не знаете, - вклиниваюсь я. – С кем, по-вашему, он делится своими самыми сокровенными тайнами? С вами? Что-то сомневаюсь. Он больше не в детском садике, - я обвожу их всех многозначительным взглядом. – Хотя вот сейчас все выглядит именно так. - Всем нам известно, что Джастин расстался с Брайаном не потому, что больше его не любит. Прости, Джон, - Дафни бросает ему извинительный взгляд, а затем оборачивается ко мне. – И раз уж Брайан готов вытирать за ним рвоту, думаю, он-то как раз Джастину здесь и нужен. Улыбка у нее мягкая, и в то же время в ней читается вызов. - Ага, я подержу его волосы, пока он будет блевать, - бросаю я со всем возможным сарказмом. Ни при каких обстоятельствах я не стану исповедоваться этим людям в своей бессмертной любви. Джон, наконец, отталкивается от дивана и направляется к двери, на секунду затормозив рядом со мной. - Ладно, чувак, предоставляю тебе право выступать судьей в этой куриной склоке. Я загляну завтра. - Сначала позвони. Поколебавшись с минуту, он кивает, а потом выходит из квартиры и исчезает на лестнице. - И то же самое касается всех вас. Дженнифер, ясное дело, взвивается, но я просто иду к двери, распахиваю ее еще шире, чтобы стало понятнее, и делаю приглашающий жест в сторону лифта. - Дамы… - Я только загляну к нему попрощаться, - наконец-то сдается Дженнифер. - О нет, не заглянете. Я ему передам, что вы попрощались. Если он и правда спит, просто дайте ему отдохнуть. Она с негодованием смотрит на меня. Знаю, она меня терпеть не может, и это абсолютно взаимно. Она считает меня неотесанным мелким ублюдком, а я ее - заносчивой сукой. И я всегда при ней с большим удовольствием лапаю Джастина и отпускаю разные грязные намеки, потому что ее это явно из себя выводит. Ну а что по ее мнению мы делаем наедине? Играем в скраббл? А всерьез мы с ней, по-моему, вообще ни разу не разговаривали. Но сейчас я все это делаю не для того, чтобы посильнее ее достать. Если верить Дафни, Джастину плохо. А эти ребята, похоже, считают, что это все очень увлекательное зрелище. Так что мой голос холоден и непреклонен, и смотреть с негодованием я умею не хуже нее. - Я же вам говорила, ему нужен покой, - говорит Дафни в этой своей манере «я-доктор-мне-лучше-знать». И Дженнифер ее слова, кажется, убеждают. Ну или тот факт, что Джастин с Дафни с детства были лучшими друзьями. Бросив последний отчаянный взгляд в сторону спальни, они выходит на площадку, к Дебби. - На одно слово, - окликаю я Дафни. И поскольку те двое все еще могут нас услышать, увлекаю ее за собой в кухню. - Есть что-нибудь, что мне нужно знать? - Операция прошла хорошо. Врачи полагают, что удалили всю опухоль. В течение месяца ему будут проводить радиотерапию. И еще ему нужно пить как можно больше жидкости. - Хорошо. - И Брайан… Дай ему понять, что в этот раз ему не нужно быть с тобой сильным. Он, правда, не может сейчас тратить энергию еще и на это. - Да от него это никогда и не требовалось. Я никогда не просил его быть сильным. Он просто всегда таким был. - Ему сейчас нужна забота. Не просто еда и питье. Ему нужна поддержка и опора. Я знаю, просить тебя сказать ему, что ты его любишь, было бы слишком, так что просто будь с ним милым, хорошо? Я понимаю, ты считаешь, что быть милым – это означает трахнуть, как следует, но сейчас просто побудь с ним рядом. Поддержи его так, как нужно ему, а не как удобно тебе. Она что, думает, я идиот? - Ага-ага, я уже говорил, я подержу ему волосы. По крайней мере, я хоть смогу в душ его отвести, с чем ни один из вас не справится. - Да, это точно, - хихикнув, она слегка сжимает мое предплечье. – Я тебе доверяю. Не подставь меня перед Дженифер. - Угу, вот как раз об этом я больше всего и буду волноваться. Она снова смеется, а потом идет к выходу и на прощание коротко машет мне рукой. Дверь захлопывается. Выждав примерно с минуту, я направляюсь к ней и как следует запираю замок, а потом отключаю домофон. Домашний телефон я тоже вырубаю. Разувшись, поднимаюсь в спальню и вижу, что Джастин с головой накрылся одеялом. И кто может за это его винить? Отлично могу представить, каково ему было слушать, как они скандалят там на тему, кто из них лучше всех сможет о нем позаботиться. И все эти люди еще считают, что любят его! Ладно, может, и любят, но они, блядь, и понятия не имеют, кто он такой и что ему нужно. Ну, может, только Дафни – и то слегка. Я смотрю на него и вдруг замечаю, что он все еще спит на «своей» стороне кровати. И поначалу я улыбаюсь, а потом вдруг мне в голову приходит, что другую сторону может теперь занимать кто-то другой. Правда, если бы это был Джон, он бы, наверно, крепче держался за право тут остаться. И тут до меня вдруг доходит, что одеяло трясется. Первым делом, я, конечно, предполагаю, что Джастин дрочит. Потом страшно пугаюсь, решив, что он плачет. Но если бы он рыдал так отчаянно, уж точно были бы слышны какие-нибудь звуки. Я достаю из ящика под кроватью запасное одеяло и накрываю его, но это что-то не слишком помогает. Завтра нужно будет купить что-то толстое и теплое. Я отыскиваю свои домашние штаны, переодеваюсь в них и ныряю в постель, располагаясь позади него. Под одеялами жарко, как в раскаленной духовке, но он все еще дрожит и даже стучит зубами. Я пододвигаюсь как можно ближе, но так, чтобы к нему не прикоснуться. Когда мне самому плохо, последнее, что мне хочется, это чтобы меня трогали. Джастин лежит рядом и все так же трясется, но, может, теперь хоть чуточку поменьше. И я понимаю, что он не спит, потому что знаю, как он дышит во сне. - Двигайся ближе, согреешься. Я тебя не трону. Просто придвинься настолько, насколько хочется. Джастин подается назад так, что между нами остается меньше дюйма. Мне теперь кажется, что меня заживо варят в кипятке, но я лишь чуть откидываю одеяло со спины, чтобы стало попрохладнее. Придется просто перетерпеть. И дрожь, кажется, постепенно стихает. - Ты же галлюцинация, правда? - спрашивает он через пару минут. - Глупый пизденыш, - мягко отвечаю я. Голос у меня не очень веселый, просто привычно насмешливый, но хоть, блядь, не дрожит, и на том спасибо. Ему сейчас только моих истерик тут не хватало. Он едва слышно смеется. - Да, ты уж точно не галлюцинация. Она была бы со мной мила. - Я и есть милый. - Да, - тихо отвечает он, и через пару секунд добавляет в полусне. – Да, ты такой. На следующее утро я просыпаюсь от того, что Джастин пытается тихонько выбраться из кровати. Убедившись, что он неплохо держится на ногах, я не мешаю ему спокойно пройти в ванную. Мне не очень нравится, что он закрывает за собой дверь, но ладно, дам ему десять минут. А потом, если не вернется, пойду проверю, как он там. Займусь пока что кофе. Через пятнадцать минут, когда Джастин появляется на кухне, тосты уже готовы. Я даже постельное белье успел сменить. Не знаю, как он, а я за ночь просто взмок. Джастин слегка бледен, и, бросив взгляд на его обнаженный торс, я понимаю, что нельзя ему больше терять вес. Он с отвращением отодвигает чашку кофе, которую я для него приготовил. И я понимаю, что какое-то время мы кофе по утрам пить не будем. Совершенно очевидно, что ему даже запах его противен. Я выливаю его кружку в раковину и вытряхиваю фильтр от кофеварки. Хорошо, хоть свою чашку я успел выпить. - Почему ты здесь? – спрашивает он и принимается крошить тост на мелкие кусочки, а затем отодвигает его в сторону, не съев и четверти ломтика. - Может, чтобы сказать тебе, какой же ты ебаный сволочной кусок дерьма? Он явно от всей ситуации не в восторге, ну так, честно говоря, и я тоже. Только теперь, сказав это, я вдруг понимаю, как я зол. Он, блядь, каждой собаке рассказал, - но только не мне. - Я? Почему это? - Потому что не сказал, что у тебя рак. Почему, кстати, ты не сказал? - Может, потому, что не хотел, чтоб ты знал? - голос у него такой нечеловечески усталый. - Угу, будто бы до меня никогда бы не дошло – с нашей-то семейкой. Он кивает, признавая мою правоту, и тянется за еще одним кусочком тоста. - Мне казалось, я попросил тебя уйти. - Так и было. Но когда это я делал то, что мне говорят? Наконец-то у него появляется слабая улыбка, но тут же исчезает, не успеваешь и глазом моргнуть. - Не передашь мне молоко? Такая обычная просьба, а у меня голова кругом от облегчения. Теперь все будет хорошо. Он меня не вышвырнул. Я невольно расплываюсь в улыбке и поспешно отворачиваюсь к холодильнику. А когда наливаю ему молоко, по моему лицу уже снова ничего нельзя прочитать. - У меня нет сил спорить. Только поэтому я разрешаю тебе остаться. - Меня вполне устраивает. Он кивает, забирает стакан с молоком и идет к дивану. Устраивается там, среди подушек и одеял, и, похоже, ничем особенно заниматься не собирается. И я ухожу в душ, чтобы не маячить у него перед глазами. Знаю, все думают, что мы с Джастином только и делаем, что трахаемся, и признаю, я сам эту теорию всячески поддерживал. Вот только, если бы кто-то хоть на минуту всерьез об этом задумался, он бы немедленно понял, как это глупо. Нет, конечно, мы много трахаемся, иногда по нескольку раз в день, но это же не все. Никогда мы не ограничивались только сексом. Мы разговариваем, мы занимаемся всякой фигней - смотрим телевизор, читаем, ходим по магазинам, готовим, играем в игры. Делаем все то же, что и другие люди. Он даже однажды пытался научить меня рисовать – только из этого ничего не вышло. И фишка в том, что я по всему этому скучаю. Скучаю по возможности просто находиться с ним рядом. И уж конечно, блядь, я невъебенно скучаю по сексу с ним. Так что, в общем, сидеть тут и разгадывать кроссворд во вчерашней газете кажется чертовски классным времяпрепровождением. Особенно после того, как я думал, что такого больше никогда не будет. Он на вид все еще какой-то сонный, но хоть не блюет. С кроссвордом у меня дело идет не очень, потому что я все не могу оторвать от него взгляд. Он сегодня вроде нормально выглядит, так что, может, все не так плохо, как казалось? Ему сделали операцию. Она прошла хорошо. И после лечения он будет в порядке. Приходится в это верить, потому что об ином исходе событий и думать невыносимо. С ним все будет в порядке. Должно быть в порядке! Продремав около часа на диване, он выпрямляется и принимается оглядываться, пытаясь что-то отыскать. Наши глаза встречаются, и впервые с тех пор, как я пришел сюда, он в течение нескольких секунд не отводит взгляд. Но понять, о чем он думает, невозможно. - Почему ты мне не сказал? – я, правда, очень хочу знать, и потому убираю из голоса любой намек на обиду. Джастин опускает глаза. - Ты не знаешь, где пульт? Я встаю и беру с телевизора пульт. А вернувшись на диван, сажусь, укладывая его ступни себе на колени. - Почему? - Ты дашь мне пульт или нет? Я передаю ему пульт. - Тебя не затруднит ответить на мой вопрос? - Я не хочу ничего объяснять. Он включает телевизор и начинает рассеянно перещелкивать каналы. Некоторое время я пытаюсь отвлечься, массируя ему ступни. Он так это произнес, будто ответ очевиден. Только мне вот что-то ни фига. Так почему он не сказал? Потому что к тому времени мы уже расстались, и он не хотел, чтобы я возвращался к нему из-за болезни? Или – и вот это кажется мне более вероятным – он расстался со мной именно потому, что узнал, что болен? Если это так, он, видимо, и правда считает меня полным ничтожеством. Он что же, думал, я сбегу из-за маленького шрама? Или потому, что он некоторое время будет слегка болен? А, может, он думал, что скоро умрет и не хотел, чтобы я был рядом в этот момент? Или хотел, чтобы рядом был кто-то другой, кому лучше удастся о нем позаботиться? Я пытаюсь поставить себя на его место. Как бы я себя чувствовал? Для начала, я не хотел бы, чтобы меня жалели, так что я бы, наверно, вообще никому не рассказал. Даже Джастину. Разве мог бы я предстать перед ним несовершенным? Разве мог бы позволить ему увидеть шрам? Даже представить не могу, как бы я себя в этот момент чувствовал. Отними у меня внешность и сексуальные достижения – и я окажусь не таким уж завидным трофеем. Он бы в итоге все равно меня бросил, так что, да, я бы, наверно, тоже попытался заранее его оттолкнуть. Но ведь Джастин – это совсем другое дело. В нем есть столько всего, не связанного с физической формой. Должен же он это понимать. Неужели он думает, что я с ним только ради великолепного секса? Или его красоты? - Мне наплевать на шрам. - Как великодушно, - отзывается он, не отрывая взгляд от экрана. Блядь, он сегодня невыносим. - Я просто имел в виду… С чего ты решил, что меня это волнует? - Ничего я не решал. Ладно, я сдаюсь. Он явно не хочет об этом со мной разговаривать. Буду тогда смотреть дурацкое телешоу. Или пиф-паф вестерн. Или новости. Или… Боже, да хватит уже переключать каналы! Раньше он никогда так не делал, и у меня уже голова кружится. - Мне удалили яйцо. Оо. Хорошо, наверно, что я смотрю в экран, когда он это произносит, потому что я толком не понимаю, что отражается у меня на лице. И не хочу, чтобы он принял удивление за ужас. Я об этом как-то не подумал. Почему, блядь, я об этом не подумал? Я что, полагал, что они просто вытащат яйцо, аккуратно соскребут с него раковые клетки и вставят назад? Почему я до сих пор ничего об этом не прочел? Нужно было лучше подготовиться. Но я все время думал только о том, как охуенно боюсь его потерять. А вот теперь даже не знаю, как ответить. Наконец, я поворачиваюсь к нему, и, как и ожидалось, он очень пристально за мной наблюдает. - Если ты думал этим меня напугать, - не сработало. Придумай что-нибудь получше. - Пять недель радиотерапии, с непрекращающейся рвотой и поносом. - Очаровательно! Пойду куплю освежитель воздуха. - Возможно, снижение сексуальной активности или временная импотенция. Я ухмыляюсь. - Это рядом со мной-то? Сомневаюсь. И тут он впервые искренне улыбается, но очень скоро снова становится серьезным. - И возможность рецидива в ближайшие пять лет. Это моментально стирает улыбку с моего лица. - Не… не надо. - Я не могу ничего обещать. Я чуть сжимаю его ступню. - Я знаю. Просто… не надо, ладно? - Буду стараться изо всех сил. И тут он медленно прикрывает глаза – в этой своей манере, от которой у меня всегда крышу сносит. И мне хочется завалить его на диван и трахать до тех пор, пока мы не сплетемся так, что не ясно станет, где кончается один из нас и начинается другой. Это лучший из всех известных мне способов стать к нему ближе. А я очень, очень хочу стать к нему ближе, я хочу вплестись в него, врасти так, чтобы он никогда уже не смог от меня отделаться. Так, чтобы мне никогда его не потерять. В конце концов, я встаю и иду к холодильнику за бутылкой воды. Дафни сказала, ему нужно много пить. Ну и потом, это отличный предлог, чтобы подняться с дивана, а сесть потом с другой стороны. Он приваливается ко мне, и я смутно припоминаю, что вот как-то так же мы сидели с ним после аварии. Ему просто нужно время, чтобы восстановиться. Вот сегодня ему уже получше. Все будет хорошо. Я перебираю его волосы, и он, наконец, оставляет пульт в покое и затихает у меня на груди. Он здесь. Он жив. Все будет хорошо. После обеда я на пару часов ухожу на занятия. По пути домой заезжаю в общежитие – за книгами и одеждой и к Дебби – за куриным супом. Еще я беру у нее на время толстое одеяло. Она с интересом на меня смотрит и обнимает перед уходом. Открыть дверь лофта с кучей вещей в руках не так-то легко. А войдя, я едва не роняю все на пол, увидев, что Джастин с Джоном сидят на диване и весело смеются. Стиснув зубы, затаскиваю все в квартиру и отношу банку с куриным супом на кухню. Джастин и его гость молча за мной наблюдают. - Мне казалось, я сказал, чтобы ты сначала позвонил. - Ага, так и было. Нужно признать, есть в этом Джоне что-то такое, что мне нравится. Или нравилось бы, если б он не отирался вокруг Джастина. - Трудно вообще-то позвонить на выключенный телефон, - говорит Джастин, но по голосу я слышу, что он не сердится. - Я вообще-то думал, что тебе нужны тишина и покой. - Так и есть, - Джастин опускает подбородок на спинку дивана. У него все еще усталый вид, и мне просто хочется, чтобы Джон свалил и дал ему отдохнуть. – Просто не нужно отсеивать лишних посетителей. - Ладно, не буду. Я бросаю учебники на обеденный стол – где они всегда раньше и лежали, и изо всех сил делаю вид, будто не обращаю внимания на их безмолвный диалог. Забавно это все, конечно. Только вот они похоже не желают разговаривать, когда я нахожусь в том же помещении. Потому что к тому времени, как я затаскиваю в спальню сумку с одеждой и принимаюсь развешивать в шкафу рубашки, Джон уже направляется к двери, на ходу бросив мне короткое «Пока!» Я реально не понимаю, что там у них происходит. Если они встречаются, почему Джон не настаивает на том, чтобы видеться с ним чаще и самому за ним присматривать? Так-то с виду не похоже, что он согласен просто дружить. А я сейчас не могу даже предъявлять никаких претензий, потому что официально мы с Джастином расстались. Никогда раньше мне не доводилось быть в ситуации, когда непонятно еще, хотят ли меня тут видеть. Я прежде и не сомневался никогда, что Джастин хочет, чтоб я был рядом. Это что, вот так он все время себя чувствовал? Быть вечно неуверенным в своем положении, держаться исключительно за счет решимости… Мне так от этого тошно… Но я не сдамся! И никуда не уйду – тут без вариантов. Вечером Джастин съедает немного супа – даже больше, чем немного – и воды выпивает достаточно. И вид у него куда веселее. Потом, в разное время, к нам заглядывают его мать и Дафни - чтобы убедиться, что я не пришил их дорогого пациента. Но с ними, полагаю, ничего не поделаешь, придется просто перетерпеть. Да и Джастин вроде как рад их видеть. Около десяти он вдруг начинает зевать, а спустя полчаса уже засыпает. Я забираюсь в постель вместе с ним, но не мешаю ему, просто лежу рядом и смотрю, как он спит. Мне всегда спокойнее становилось от ощущения, что он здесь, со мной, в безопасности. Сегодня ему было гораздо лучше. И держался он почти как раньше – ну за исключением неубиваемого оптимизма, конечно. И секса. Он будет в порядке. Будет, я точно знаю! Ну да, как же, «не бойся, только веруй!» Он не в порядке. Как он может быть в порядке? У него же рак, он может умереть. Кажется, он вот прямо сейчас умирает. Утром я отвез его в больницу и дождался там окончания процедуры. Потом мы сходили в магазин и вернулись домой. И все было хорошо, как вдруг его стало выворачивать, да так, что он два часа не мог выйти из ванной. В конце концов, я дотащил его до постели и дал ему ведро, чтобы он мог блевать туда. Ему это все не слишком понравилось, но спорить у него не было сил. Мне тоже не особо улыбается каждые полчаса бегать выливать ведро, но я просто не могу больше видеть, как он корчится на коленях перед унитазом. Честно говоря, мне вообще вся эта его болезнь непросто дается. И конечно эти все снова заявляются, один за другим. Дженнифер, Дафни, Джон, даже Бен заглядывает на пять минут. Странно, что Дебби не пришла, но, может, она хоть чему-то научилась, пока Вик болел. Она в те дни охраняла его покой, как львица. К Джастину я пускаю только Дафни. Потому что знаю, она поймет, если он не в состоянии будет с ней общаться. И, конечно же, она уже через пару минут возвращается из спальни и обнимает меня молча – правда, хлюпая носом. А потом уходит. К тому времени, как приходит Дженнифер, я успеваю уже усвоить урок и потому не пускаю ее дальше нижней ступеньки в спальню. Джастин в этот момент как раз спит, и она просто смотрит на него издали. Джону и Бену я не позволяю даже порог перешагнуть. Когда я встаю, чтобы в четвертый раз вылить ведро, он опускает руку мне на запястье. Не хватает, просто слегка касается. Смотрит на меня, весь белый, с залегшими вокруг глаз темными кругами, и говорит: - Я передумал. Голос у него совсем тихий и хриплый от рвоты. - Ээмм… Насчет чего? Ну нет, я не уйду! Просто не смогу. Я должен быть здесь – особенно, после того, что я сегодня видел. Должен! - Можешь отсеивать лишних посетителей. Он пытается улыбнуться, но я вижу, скольких усилий ему это стоит. Я улыбаюсь в ответ и отвожу ему со лба взмокшую от пота челку. - С огромным удовольствием. - Только не уходи, ладно? - Даже не мечтал об этом. На самом деле это не совсем правда. В следующие недели, когда Джастину постепенно становится все хуже и хуже, я очень часто мечтаю оказаться где-нибудь в другом месте. Первое время он еще нормально чувствует себя в те дни, когда нет процедур. К концу второй недели единственным более-менее сносным остается только воскресенье – в этот день у него дополнительный выходной между процедурами. Но к четвертой неделе не остается и этого. Почти все время он без сил валяется в постели. Лофт провонял рвотой, дерьмом и лимонным освежителем воздуха. Он почти ничего не ест и не пьет, и в больнице ему ставят капельницы, чтобы поддержать баланс жидкости в организме. Посетители прут сплошным потоком. Когда мне нужно уйти на обязательные лекции или семинары, я договариваюсь с Дафни. Она постаралась облегчить мне жизнь, составив расписание – примерно такое же, как было у нас во время болезни Вика. Было бы круто, если бы все лишние просто сваливали, когда я возвращаюсь домой, но на такой прекрасный расклад рассчитывать не приходится. И часто бывает, что я сижу и занимаюсь, а в лофте ошивается кто-то еще. Но пока они не дергают Джастина, я просто сжимаю зубы и терплю. Приходится мириться с тем, что и у других есть право быть с ним рядом, - и оснований у них даже больше, чем у меня. Но поскольку он до сих пор меня не прогнал, я постепенно начинаю чувствовать себя все увереннее – с его молчаливого одобрения. Мама Тейлор уговаривает Джастина лечь в больницу. И он бросает мне такой умоляющий взгляд, что я невольно радуюсь, что у нее нет доверенности на принятие решений в отношении медицинской помощи. Выясняется, что у Дафни такая доверенность есть. И тут они с Дженнифер принимаются так ругаться, что я на радостях немедленно выставляю их обеих из квартиры. Я волнуюсь за него не меньше Дженнифер. Но Дафни утверждает, что, может, он и переносит процедуры хуже других, однако, все в пределах нормы. А она ведь все же доктор, так что, наверное, знает, о чем говорит. Дебби литрами варит куриный суп – и это единственное, что он ест. Помимо того она еще и берет на себя всякую бытовую фигню – драит ванную, пока мы с ним уезжаем в больницу на процедуры, заносит нам продукты. Ну как ее за это не любить? А я все больше и больше устаю. Я почти все время занимаюсь, - потому что это тихо, и ему не мешает. Некоторые преподаватели согласились давать мне часть заданий на дом – чтобы я мог пропускать лекции, но не отставать от остальных. И еще я передвинул стол так, чтобы из-за него было видно спальню. Это не слишком помогает в учебе, потому что временами я ловлю себя на том, что вместо того, чтобы читать учебник, просто смотрю на него, не отрываясь. Но мне все кажется, что если я отведу взгляд, он вдруг возьмет и растворится в воздухе. Я ничего не могу сделать. И это самое худшее. Он так ужасно болен, а я могу только сидеть тут и смотреть, как он умирает. Как тогда, во время аварии, когда я пытался остановить кровь. Он тогда умирал у меня на руках, и сейчас тоже умирает – только медленно. Счет идет не на минуты, а на дни и недели. А я так же бесполезен, как был тогда. Мне все время снится, что он умирает. Я просыпаюсь в холодном поту и изнываю от желания прижать его к себе, чтобы убедиться, что он все еще жив. Но он и без того плохо спит, так что я просто лежу рядом и прислушиваюсь к его дыханию. А еще иногда мне снится авария – чего уже много лет не случалось. И тогда, проснувшись, я никак не могу разобрать, что именно было сном: это или последние четыре года. А потом все же понимаю, что я не сплю, что это реальность – просто не менее страшная. И потом я лежу без сна весь остаток ночи и пытаюсь понять, чем же я занимался все эти годы. На что тратил, может быть, единственное отпущенное нам время? На безымянных парней, которые уж точно ни в малейшей степени меня не интересовали? Да, было весело, но, в конечном счете, все это было мне не важно. А что, если времени больше не осталось? Что, если я упустил свой единственный шанс получить то, что было мне по-настоящему важно? Просто потому, что боялся поверить в то, что это реально… Четыре года назад я находился ровно в той же точке – я понимал, что он для меня значит, и молил, чтобы нам дали больше времени. И нам его дали - а я ничего не сделал. Если бы я поменьше думал о том, что случится, когда все закончится… Если бы я просто наслаждался тем, что у меня было, я бы не лежал тут, трясясь от страха, что теперь, может быть, уже никогда не смогу этого получить. И, хуже того, никогда не смогу дать этого ему. Потому что не могу я притворяться, будто не знал, что он никогда не был со мной полностью счастлив. Он просто держался – ради меня. И мой старый девиз кажется мне теперь таким дерьмом собачьим. Никаких извинений – это да. Что сделано, то сделано, и извинения ничего не исправят. Но никаких сожалений? Ага, как же! Вот прямо сейчас у меня их целый гребанный воз. Так что, да, я часто мечтаю о том, чтобы оказаться в каком-нибудь другом месте, - в «Вавилоне», в «Вуди», на солнечном пляже, на ебанном Северном полюсе… Но с ним. Потому что я хочу быть только с ним. А где именно – мне не важно.