Раб, который не хотел подчиниться

      Паргалы остановился напротив Шах, не подъезжая слишком близко. Они обменялись прямыми насмешливыми взглядами, но никто не хотел нарушить молчание первым.       — Вы довольны, госпожа? — наконец спросил он.       — У меня нет причин быть недовольной, сегодня замечательное утро и я отлично проехалась верхом.       — Если бы шехзаде, узнав о вашем побеге, разгневался на меня, это доставило вам ещё большее удовольствие, не так ли? — с улыбкой продолжал Ибрагим. — Ваш замысел удался, но только наполовину. Поскольку я вас догнал и не собираюсь отпускать ни на шаг, пока мы не вернемся во дворец, то могу ручаться, что вам не угрожает опасность, а мне — наказание.       — Вы как всегда чрезмерно самоуверенны! — рассмеялась Шах. — Поверьте, если бы я хотела сбежать по-настоящему, то не сделала бы это у всех на глазах. Да и ускакала от вас я бы тоже с лёгкостью. Но раз уж мы здесь, то предлагаю просто прогуляться.       Шах спешилась, Ибрагим сделал то же самое и взял обоих коней под узду. Они не торопясь пошли по полупрозрачному жёлтому лесу. Паргалы исполнял роль проводника, поскольку гораздо лучше знал здешние края. Шах наконец-то дышала полной грудью. Она уже не помнила, когда последний раз могла оказаться где-то одна, без сопровождения вездесущих слуг и охраны. А Ибрагим… Разве он был слугой? Она была наедине с мужчиной и чувствовала приятное волнение.       Они шли, разговаривая обо всём и ни о чём. Шах вдруг пустилась в воспоминания об их детских играх в Манисе, о том, как Сулейман обожал подкрадываться к ней и Бейхан исподтишка, а они с криками носились за братом по дворцу. Разговор перешёл на Сулеймана и то, как Ибрагим попал на службу. Шах спросила, помнит ли он что-то о родителях и своём детстве в Парге. Ибрагим ответил, что из его воспоминаний уже многое стёрлось, но осталось загорелое лицо отца, ласковый голос матери, брат… И одно расплывчатое видение, как во сне — он стоит в маленькой, полутёмной церкви и рассматривает расписной каменный купол, который ему, ребёнку, казался далёким и прекрасным как само небо…       — Удивительно, что приняв ислам и начав новую жизнь, вы всё равно сохранили эти воспоминания в глубине души, — задумчиво сказала Шах.       — В её уголках есть и много других, не менее ценных воспоминаний. Например, тот день, когда вы покидали Манису и отправлялись в столицу, чтобы выйти замуж за Лютфи-пашу.       — Вот как? — госпожа не могла скрыть удивления. — Даже я смутно это помню, было столько суеты, волнения, сборов…       — Был пасмурный и ветреный день. Вы уже попрощались с братом и вместе с матушкой садились в карету, как порыв ветра сорвал с вашей головы вуаль — тёмно-фиолетовую, в тон платью… Девушки бросились ловить вуаль, но ветер каким-то чудом принёс её ко мне, хотя я стоял поодаль вместе со слугами. Шехзаде Сулейман позволил мне приблизиться к вам и отдать вуаль. А потом вы уехали на четыре года.       — Действительно, так и было, теперь и я это вспомнила, — тихо сказала Шах.       В размышлениях она почти не заметила, как они сбавили шаг, а потом и совсем остановились. Ибрагим стоял близко, так непозволительно близко, что султанша не решалась поднять глаза, боясь уколоться о его пристальный взгляд.       — Ваши стихи застали меня врасплох, Паргалы, — наконец произнесла она.       — Простите, если они вас смутили, госпожа. Помните, я как-то сказал, что если вам будет угодно послушать музыку, то вы можете прийти вечером в восточную галерею? С того дня я был там каждый вечер с моей единственной подругой — скрипкой, но вы так и не появились, что было вполне предсказуемо. Но я ждал. Там и родились эти стихи. Наверное, мне нужно было прокричать, прошептать их в ночную пустоту, чтобы они никогда не вылились на бумагу.       — Вы действительно сказали многое, возможно, больше, чем нужно и больше, чем дозволено. Но… Не останавливайтесь, говорите, что у вас на душе, потому что…       Шах замерла на полуслове. Ибрагим вместо ответа взял её руку и поднёс к губам. Лёгкое прикосновение, едва ощутимое, затем ещё одно, и ещё, более чувственное и настойчивое… Первой мыслью госпожи было: Лютфи-паша никогда так не делал. Она почувствовала, как по телу разливается горячая волна неизвестных ранее ощущений, и закрыла глаза. Казалось, время остановилось, а она, Шах, покинула тело султанши и каким-то образом оказалась в зачарованном лесу наедине с мужчиной, первым и единственным мужчиной, которому было под силу так увлечь её.       Она открыла глаза. Ибрагим стоял всё так же — склонив голову над её рукой, и Шах неудержимо захотелось погладить его по волосам. Она осторожно коснулась головы Паргалы. Тот выпрямился и вдруг крепко обнял госпожу за талию. Противоречивые чувства раздирали Шах-султан. Больше всего на свете она хотела зайти дальше, тем более что лицо Ибрагима, его глаза, его запретные губы были так близко, но при мысли, что кто-то может их увидеть или даже заподозрить в том, что сейчас происходило, она похолодела. В голове вспыхнули и пронеслись какие-то неясные давние наставления матери, грозный и недоумённый взгляд Сулеймана, разочарованное лицо мужа…       Где-то поблизости резко закричала сойка. Шах словно очнулась ото сна и решительно отстранилась от Ибрагима. Он смотрел на неё, не понимая, зачем она это делает.       — Как ты смеешь?.. — крикнула госпожа и не договорила, потому что последнее слово замерло у неё на губах.