Раб, который не хотел подчиниться

      — Раб? — Ибрагим взглянул в глаза Шах так, что ей стало не по себе. — Вы ведь это хотели сказать, госпожа? Так и есть, я раб, который непозволительно забылся. Нижайше прошу у вас прощения за дерзость, которой нет оправдания, и готов понести любое наказание.       Сокольничий склонил голову и замолчал. Шах окончательно растерялась, но старалась не подать вида.       — Мы должны вернуться во дворец, — только и смогла сказать она.       Они оседлали лошадей и всё так же неторопливо направились сквозь лес. Шах уже не радовала окружавшая её красота природы, ещё несколько минут назад казавшаяся истинным волшебством, золото листьев померкло. Солнце понемногу клонилось к горизонту, и в лесу становилось мрачновато, холодно и неуютно. Госпожа не могла отвести глаз от спины Ибрагима, который ехал впереди из соображений безопасности и просто потому, что лучше знал дорогу. Сердце разрывалось от горечи. Зачем она это сделала, зачем оттолкнула его, да ещё и таким унизительным образом? Но разве она могла поступить иначе? Ей хотелось крикнуть, чтобы он остановился, посмотрел на неё и прервал это гнетущее молчание. Но язык не повиновался. Они уже не были юношей и девушкой, которых неудержимо влекло друг к другу — остались только госпожа и слуга.       Шах и Ибрагим выехали на опушку леса, когда солнце почти село. До дворца было рукой подать.       — Поезжайте первой, госпожа, — сказал сокольничий. — Я последую за вами, но на некотором расстоянии. Если мы покажемся вдвоём, это может вызвать вопросы и неуместные пересуды.       — Но не будет ли более странно, если я появлюсь одна? — взволнованно спросила Шах. — Ведь получится, что я была без защиты и сопровождения.       — Не беспокойтесь, я всё улажу со стражей и теми, кто видел ваш отъезд. Просто оставьте лошадь во дворе и проследуйте в свои покои, никто не посмеет допытываться, где вы были. Шехзаде Сулейман, к счастью, сегодня будет поздно, надеюсь, до него не дойдут слухи о нашем отсутствии.       — Благодарю вас, — сказала Шах и, вопреки воле, её голос дрогнул. Не в силах больше пребывать в обществе Паргалы, она тронула лошадь и направилась к воротам.       Потом были причитания испуганных рабынь и страх в глазах Гюльфем. Если служанкам Шах просто пригрозила, то возлюбленную шехзаде ей пришлось долго уговаривать ничего не рассказывать брату. В Гюльфем ещё были свежи воспоминания о недавнем нападении, поэтому она не могла понять, как Шах могла так безрассудно поступить — выехать одной за пределы дворца и отправиться в лес, никого не предупредив. В конце концов султанша не выдержала:       — Я была не одна. Со мной был Ибрагим-ага, — шепнула она, стараясь, чтобы это признание не услышал никто, кроме Гюльфем.       — Слава Аллаху! — выдохнула та с облегчением, но тут же насторожилась и так же тихо спросила. — Постойте, только он? Или был кто-то ещё?       — Только он, — вздохнула Шах и увидев недоумение на лице собеседницы, поспешила её прервать. — Ах, Гюльфем, умоляю, не спрашивай меня ни о чём, у меня нет сил говорить.       Ночью Шах опять не могла уснуть. Пожелав остаться одна, она выгнала прочь всех служанок и погасила все свечи, кроме одной, которую поставила в изголовье постели и смотрела на её неяркое пламя. Вопреки собственной воле, Шах раз за разом прокручивала в мыслях то, что произошло в лесу, дорисовывая в воображении то, что ещё могло бы произойти, если бы не взыграло её обострённое чувство долга. Кипучая натура госпожи искала выхода, но впустую. Она боялась не столько гнева шехзаде, не столько случайных свидетелей, сколько самой себя. Своей отваги, своего безрассудства… своей любви? Что иное, как не любовь, могло толкнуть её на такой поступок?       «Господи, я струсила, впервые в жизни струсила. Почему именно теперь?» — горько вопрошала Шах, глядя в пустой потолок.       Промаявшись бессонницей почти всю ночь и задремав только под утро, Шах отправилась на завтрак в обществе Сулеймана и Гюльфем. Она старалась сохранить спокойное выражение лица и казаться весёлой, но всякий раз, когда её глаза встречались с прозрачными голубыми глазами шехзаде, госпожу сковывал страх — казалось, брат читает в её душе. Но Сулейман будто даже и не знал о вчерашнем происшествии — шутил и рассуждал на отвлечённые темы, вёл себя как всегда. Гюльфем бросала на Шах обеспокоенные взгляды и, когда им позже удалось остаться наедине, всё же не утерпела и спросила:       — Скажите, госпожа, ведь вы оказались за пределами дворца с Паргалы не случайно?       — У женщин моего положения не бывает таких случайностей, Гюльфем, — невесело усмехнулась султанша. — Я всё подстроила. Не знаю, что со мной творится. Кажется, я влюбилась.       И она вкратце рассказала о том, что в последнее время происходило между ней и молодым сокольничьим, опустив момент сближения, которого очень стеснялась.       — О Всевышний! — вскрикнула Гюльфем и прикрыла рот рукой. — А как же Лютфи-паша?       — Лютфи-паша! Думаешь, я могу хоть на миг освободиться от него или хотя бы от мыслей о нём? — огрызнулась Шах. — Хотя сейчас меня больше пугает встреча лицом к лицу с Паргалы. Я сгораю от стыда и злости, Гюльфем, я хочу провалиться под землю!       Но опасения Шах были напрасны. Она не встретила Ибрагима ни в тот день, ни на следующий. Не было его ни за ужином, ни рядом с Сулейманом. Под разными предлогами Шах заходила на конюшню и птичий двор, бесцельно бродила по коридорам дворца и саду — сокольничий словно растворился в воздухе. В конце концов она не выдержала и как бы невзначай поинтересовалась у брата, куда делся его верный слуга.       — Почему ты спрашиваешь? — шехзаде хитро прищурился.       — Странно видеть тебя одного, ведь Ибрагим-ага ходил за тобой как тень! — ответила сестра как можно более равнодушным тоном.       — Я позволил ему покинуть меня на несколько дней, чтобы навестить мать.       — Как? Он уехал в Паргу? — Шах почти выдала своё волнение этими поспешными вопросами.       — Нет, — рассмеялся Сулейман, — я имел в виду его приёмную мать, женщину, которая стала его первой хозяйкой. Она растила Ибрагима как родного сына и, кажется, возлагала на него большие надежды, пока я не выкупил его у неё. Но они поддерживают тесные отношения, тем более, что она живёт недалеко, в пригороде Манисы.       — Вот как… И кто же эта женщина?       — Возможно, ты помнишь её. Это Михришах Хаджи-хатун.