Раб, который не хотел подчиниться

      Шах была немало удивлена этим странным стечением обстоятельств. Она помнила Михришах Хаджи-хатун ещё до своего замужества. Это была богатая и почтенная женщина, очень уважаемая в Манисе прежде всего за благочестие и религиозность. Валиде Айше Хафса не раз принимала её у себя во дворце, они обсуждали планы помощи беднякам и открытие школ, поскольку Михришах щедро жертвовала на благотворительность. С её помощью в столице санджака и округе был построен не один колодец и не один приют для паломников, а так же школа для детей бедняков. Особое уважение вызывало то, что она совершила хадж в Мекку, поэтому и обращались к ней всегда соответственно — Михришах Хаджи-хатун. Насколько помнила Шах, почтенная хатун была бездетной вдовой — это объясняло её привязанность к Ибрагиму, помимо его прочих достоинств.       Сокольничий отсутствовал уже несколько дней. Госпожа металась между тоской и гневом. Она осознавала — он отлучился, чтобы проведать свою названую мать, причём с позволения шехзаде, но не могла отделаться от ощущения, что Ибрагим-ага воспользовался этим предлогом, чтобы исчезнуть, не объясняясь и не сталкиваясь с Шах после их разговора в лесу.       В конце концов, госпожа не выдержала и улучив момент, когда шехзаде снова уехал на весь день, решила в сопровождении своих девушек, а также Гюльфем, нанести визит Михришах. На сей раз всё было по правилам — они выехали со свитой и охраной. Тем не менее, Гюльфем трепетала — она никогда ничего не делала без позволения своего драгоценного шехзаде, но Шах убедила её в том, что с ней нечего бояться, ведь они не делают ничего предосудительного. Гюльфем решила помочь молодой госпоже, хотя тряслась как осиновый лист, словно тайна Шах была её собственной тайной.       Дом Михришах Хаджи-хатун находился за пределами города, путь к нему лежал через полоску леса. Высокие белые стены были видны издалека и резко выделялись среди чёрных, уже почти оголившихся деревьев. Как только Шах-султан представилась, слуги засуетились и сразу же провели гостью в покои. Почтенная вдова сидела на низком диване в скромно обставленной, но приятной глазу комнате. Перед ней был накрыт стол на два блюда, но в комнате не было никого, кроме хозяйки. Это была пожилая худощавая женщина в простом тёмно-коричневом платье, скромность которого скрашивал расшитый серебряной нитью платок, полностью прикрывавший волосы.       Михришах Хаджи-хатун была удивлена внезапным визитом Шах и Гюльфем, но, как и полагалось, встретила гостей радушно, сразу же пригласив их к столу и приказав слугам принести ещё несколько блюд. До неё дошли слухи, что юная султанша приехала погостить к брату. Женщины обменялись любезностями, Шах пояснила причину визита — она помнила прежние тёплые отношения между Михришах и своей матушкой, а так же хотела поблагодарить Хаджи-хатун за её добрые дела в Манисе и округе. Ухватившись за тему благотворительности, Шах пустилась в повествование о том, что ей и Лютфи-паше удалось осуществить в Кастамону. Затем дверь открылась, и появился никто иной, как Ибрагим-ага, облачённый в чёрный кафтан, который придавал ему строгий и немного грустный вид.       Увидев Шах и Гюльфем, он не смог скрыть изумления. Они с султаншей обменялись молниеносными взглядами, в которых выразилось слишком многое. Взгляд этот не мог не укрыться от названой матери сокольничьего. Шах с ужасом подумала, что Михришах Хаджи-хатун могла знать о том, что произошло между ней и Ибрагимом, но понадеялась на благоразумие последнего.       — Вам, вероятно, знаком Ибрагим, мой воспитанник, госпожа, — сказала хозяйка дома.— Если вы не возражаете, он отобедает с нами.       Разумеется, возражений не последовало. Во время обеда кусок не лез в горло юной султанше. Она из вежливости пробовала блюда, не поднимая глаз на Ибрагима, который как назло сел напротив. К счастью, её выручала Гюльфем, которая взяла на себя бремя ведения светской беседы и обсуждала с Михришах достоинства новой внутренней росписи мечети, которую вот-вот должны были закончить после нескольких лет работ. Когда обед был завершен, хозяйка любезно предложила гостьям осмотреть дом и сад, назначив в провожатые названого сына.       — Я бы с удовольствием всё показала сама, но болезнь ног приковала меня, — сказала Михришах.       Девушки вежливо попрощались с хозяйкой дома и в сопровождении Ибрагима покинули её. Шах подумала, что всё складывается как нельзя лучше, и уже не так пугала мысль о том, что Михришах Хаджи-хатун может знать о чувствах, которые связывают её и Паргалы. Сейчас главное было остаться с ним наедине и выяснить то недоразумение, а обстоятельства этому способствовали.       Сад, окружавший дом Михришах Хаджи-хатун, был обнесён высокой стеной из отёсанного и побеленного камня. Видно было, что хозяйка особое предпочтение отдаёт розам, которые росли и отдельными кустами, и взбирались по деревянным шпалерам. В саду Хаджи-хатун было множество сортов роз, даже дворцовый сад в Манисе не мог похвастаться таким разнообразием. Шах сделала знак Гюльфем, чтобы она и девушки держались немного подальше и пропустили их с Ибрагимом вперёд.       — Так вот где вы выросли, — она попыталась хоть как-то завязать разговор. — Теперь я вижу, кому вы обязаны хорошим воспитанием и столькими талантами.       — Да, благодаря Хаджи-хатун я во многом стал тем, кем стал. Во многом… — пробормотал Ибрагим, глядя куда-то вдаль.       Шах оглянулась. Их спутницы шли на расстоянии и были поглощены созерцанием прекрасных цветов. Ибрагим и Шах свернули в короткую, но довольно густую аллейку, где на несколько минут могли остаться вдвоём.       — Я хотела поговорить с вами… с тобой о том, что произошло тогда в лесу. Знай, что я не сержусь. И не жалею. Тебе не следовало убегать и прятаться здесь, Ибрагим, — Шах так осторожно и тихо произнесла это имя, словно пробовала на вкус запретный плод.       Сокольничий вздрогнул от того, сколько непривычной нежности было в её голосе.       — Мне нужно было остыть и спокойно поразмыслить, госпожа, а сделать это можно было только не видя вас. Я совершил непростительный поступок, в котором ныне глубоко раскаиваюсь. Ваше великодушие беспримерно. Я сам отмерил бы себе гораздо худшее наказание. Хотя оно и так ожидает меня уже очень скоро.       Шах не успела ничего ответить. Она была слишком поражена грустным тоном Ибрагима, в котором не было ни радости от её прощения, ни былой страсти. Шелест платьев и шорох шагов по мелкому гравию были всё ближе. Ибрагим поклонился и первым вышел из аллейки.