Раб, который не хотел подчиниться

      Сокольничий вернулся во дворец уже на следующий день. Шах из окна увидела, как он въезжает в ворота, и испытала радость и горечь одновременно. Госпожа сидела за письменным столиком и размышляла, что ответить мужу, который прислал письмо с сообщением, что эпидемия почти подавлена, и он с нетерпением ждёт домой свою дорогую супругу. Султанша несколько раз заносила перо над бумагой и опускала его. Она гостила у брата уже два месяца, пора было собираться назад. В то же время ей казалось, что сейчас, в Манисе, начался новый отсчёт её жизни, что замужество, отъезд в Кастамону, четыре года с Лютфи-пашой — всё это происходило с кем-то другим.       Сама Шах, всегда такая уверенная в собственных силах и решительная как летящая стрела, чувствовала себя потерянной. Ибрагим по-прежнему везде сопровождал шехзаде и поэтому нередко пересекался с Шах, но был подчёркнуто вежлив, ни одним словом или взглядом не выдавая своих чувств. А были ли чувства? Сначала он совершает неслыханную дерзость, признавшись в любви дочери султана, а затем, когда и она открылась и пошла ему навстречу, делает вид, что холоден как лёд!       Как она иногда хотела отыграться на нём за это! Как мечтала лишить его всех привилегий, засыпать невыполнимыми заданиями, заставить прислуживать себе как самого последнего раба, быть жестокой и насмешливой, тиранить его, терзать, а потом прощать и наслаждаться сладостным примирением… Шах желала наказать Ибрагима за собственную слабость к нему, за эти против воли проснувшиеся чувства. Но и тут её руки были связаны — он был личным слугой Сулеймана, а значит, находился под покровительством шехзаде. Шах не могла приказывать ему напрямую, а просить брата о необоснованных карах для Ибрагима было бы слишком рискованно и неблагоразумно. Гнев султанши не имел выхода и сменялся тяжёлыми приступами меланхолии, она была неразговорчива с Гюльфем, несносна и привередлива со слугами.       Впрочем, госпожа не хотела и не могла поверить, что чувства Ибрагима к ней прошли, и нашла способ это проверить. Несколько вечеров подряд, крадучись словно вор, в сопровождении только одной самой верной служанки она выходила на восточную галерею. Закутавшись в платок так, что были видны только глаза, Шах стояла, прислонившись к внутренней стороне колонны, чтобы её не заметила вечерняя стража на обходе, и с замиранием сердца слушала, как Ибрагим играет в саду. О, он не лгал, когда говорил, что кричит в темноту от невозможности выразить свою любовь. За него говорила скрипка. Игра молодого сокольничьего произвела впечатление даже на такую мало восприимчивую к искусству особу, как Шах, но главное, она знала — эта музыка посвящена ей.       — Паргалы в последнее время сам не свой, — однажды заметил Сулейман, когда они вдвоём с сестрой выехали на конную прогулку. — Не узнаю его. Он стал таким грустным, таким задумчивым, как будто ни в чём не может найти утешения.       — Разве твой друг не делится с тобой всем, что у него на сердце? — осторожно спросила Шах.       — В этом-то и дело. Мы с ним как братья, никто не знает моих мыслей лучше, чем он, и наоборот. Но сейчас он изменился. Возможно, причина в его одиночестве. Днём мы сражаемся плечом к плечу против целого мира, но ночью я могу обрести покой в объятиях моей милой Гюльфем, а Ибрагим остается наедине лишь со своей скрипкой. Может, надо его женить? Как ты считаешь, сестра, он сможет найти утешение в любви? Женщины наносят нам раны, но они же их и лечат.       — Не мне об этом судить, — с трудом выдавила из себя Шах. — Но что ты предлагаешь?       — Думаю, для начала надо отправить к нему какую-нибудь наложницу из моего гарема.       — Ты раздаёшь своих женщин как подарки, Сулейман? Ведь он слуга, а речь идёт о твоих наложницах, о собственности шехзаде!       — Не вижу в этом ничего плохого, если это поможет моему другу обрести душевное равновесие. Для того и существуют рабыни, Шах, и в этом их отличие от свободных женщин, таких как ты.       — Ты даже не представляешь, как далеко простираются границы моей свободы, — сыронизировала Шах, но неожиданно новая, сумасшедшая мысль озарила её, и госпожа добавила. — Не совсем поддерживаю твоё решение, но если ты считаешь, что это поможет другу, то я могу передать твоё поручение калфе, чтобы она подобрала подходящую девушку.       Эта затея дорого стоила Шах-султан. Калфе гарема за содействие и молчание была предложена солидная сумма золотом, оплачивать услугу драгоценностями Шах боялась, так как их легко можно было узнать. Действовать нужно было осмотрительно и быстро. Поздним вечером следующего дня выбранная наложница, которой Зейнеп-калфа подлила в напиток сильное снотворное, направилась в комнату Ибрагима. Комната располагалась в той части дворца, где жили слуги — коридоры здесь были слабее освещены, а стражи совсем мало. Наложницу сопровождала только калфа, так как обычаи здесь были проще, чем в Топкапы, да и речь шла не о шехзаде или султане, а всего лишь о слуге, которого решено было наградить. Недалеко от дверей в комнату сокольничьего снадобье начало действовать, и девушка медленно осела на пол. По условному знаку Зейнеп из бокового ответвления коридора появились Шах и её верная Биннур. Лица обеих были закрыты. Шах-султан надела самое простое платье из чёрного шёлка, чтобы остаться неузнанной, если бы кто-то случайно её здесь увидел.       — Как долго будет действовать снотворное? — шёпотом спросила она.       — Примерно шесть часов, ни о чём не беспокойтесь, госпожа, — ответила Зейнеп-калфа. — Утром она ничего не вспомнит, а я расскажу ей историю о том, как она выполнила волю шехзаде. Когда вы подадите знак, мы проведём вас обратно в покои.       — Спрячьте её как следует, — при этих словах Биннур и калфа взяли спящую наложницу под руки и потащили к дверям помещения для слуг, а Шах, умирая от страха и нетерпения, проскользнула в комнату Паргалы.