Раб, который не хотел подчиниться

      Шах едва успела осмотреться. Её глаза выхватили из полумрака скромно обставленную комнату, по размерам даже меньшую, чем она предполагала: письменный стол, ниши в стене, заполненные книгами, «европейский» стул с висевшей на нём верхней одеждой и небольшое низкое ложе в нише у окна, рядом с которым горели две тусклые свечи. Ибрагим, лежавший на постели с книгой в руках, подскочил как ужаленный и уставился на появившуюся словно из ниоткуда девушку в чёрном платье и вуали, полностью закрывавшей лицо. Спустя мгновение первый испуг прошёл, и сокольничий начал догадываться, кем может быть незваная гостья.       — Кто ты, хатун, и что здесь делаешь в такое время? Я никого не звал, — и, прищурившись, добавил. — Тебя ведь прислал шехзаде? Отправляйся обратно, уходи, у меня нет охоты на развлечения.       Шах насладилась бы этой сценой подольше, но её всю трясло от волнения, поэтому, глубоко вдохнув, она откинула с лица вуаль, представ во всей красе перед поражённым Ибрагимом. Видно было, что он изо всех сил старается взять себя в руки и сохранить хладнокровие.       — Госпожа, я не буду спрашивать, как вы сюда попали, но вам нужно немедленно уйти. Иначе мне грозит смерть, а вам — позор и изгнание, — сурово произнес сокольничий, но в его глазах читалась грусть.       — Ты вдруг начал так бояться за жизнь? — с издёвкой спросила Шах. — Не беспокойся, я хорошо осознаю возможные последствия своего шага, но раз я всё-таки здесь, ты выслушаешь меня.       — Уходите, госпожа. Я умоляю вас.       Тут Шах уже не могла сдержаться.       — Как ты смеешь выгонять меня, несносный раб, меня, дочь самого султана?! Как ты смеешь избегать меня, притворяться равнодушным, и это после того, что произошло? Неужели ты не видишь, что я схожу с ума? Или твои признания были ложью?       К счастью, благоразумие не настолько изменило султанше, чтобы перейти на крик, который мог бы быть услышан за пределами комнаты.       — Нет, госпожа, я люблю вас, люблю с тех пор, как впервые увидел, будучи ещё мальчишкой. Сейчас это чувство только расправило крылья как хищная птица и терзает меня своими когтями. Великой дерзостью с моей стороны было не только полюбить женщину, которой я никогда не буду ровней, но и открыто выразить эту любовь. К моему изумлению, вместо равнодушия или насмешки я увидел ответное чувство, но всё это не имеет значения. Вы замужем, и уже хотя бы поэтому я должен был сдержаться.       — Замужем! — повторила Шах в растерянности, словно эта мысль первый раз пришла ей в голову, и начала мерить шагами маленькую комнатку сокольничьего. — Но я же, в конце концов, свободная женщина, знатная и богатая, а не какая-то рабыня. Я могу развестись. Лютфи-паша, конечно, по доброй воле не откажется от брака, но если сделать нашу совместную жизнь невыносимой, он сам будет рад…       — Это ничего не изменит, — с горечью в голосе возразил Ибрагим. — Султанша из рода Османов никогда не станет женой сына рыбака из Парги.       — И тут ты ошибаешься! — от возбуждения Шах уже не до конца осознавала, что говорила. — Султан при смерти, а это значит, что скоро на престол взойдёт мой брат. И я почти не сомневаюсь, что Сулейман, человек таких широких взглядов, даст разрешение на наш брак. Ты — ближайший друг, а я — любимая сестра, он не может не согласиться. Конечно, нам придётся какое-то время переждать, возможно, несколько лет, но после переезда в столицу ты, обладающий столькими достоинствами, непременно можешь добиться больших высот…       — Госпожа, — Паргалы опустился перед ней на колени. — Никто не почитает вас так, как я, никто не уважает вас так глубоко и не заботится о вашем благополучии…       — Мне не нужно почитание, Ибрагим, — прервала его Шах и, подойдя к сокольничьему вплотную, обхватила руками его голову и посмотрела прямо в глаза. — Почитания мне хватает в избытке. Я хочу, чтобы ты любил меня как мужчина любит женщину.       Ибрагим едва был в силах сдерживать себя. Он смотрел на Шах как на божество, её смелость поразила его в самое сердце. В ту минуту он был как мучимый жаждой путник, который видит кувшин прохладной свежей воды и желает осушить его до дна одним глотком. Но, несмотря на бурю чувств, безжалостный разум твердил, что жестокий и несправедливый мир за пределами этой комнаты не перестал существовать. И то, что Шах говорила сейчас, её пламенные обещания оставить Лютфи-пашу, плюнуть в лицо устоявшимся обычаям и своему собственному месту в иерархии — всё это уже завтра обратится в прах по воле повелителя и валиде-султан. Паргалы не винил за это Шах, он верил, что ей бы достало отваги на борьбу, но были вещи сильнее. Ибрагим словно со стороны услышал собственный ледяной и лишённый эмоций голос:       — Это невозможно. Заклинаю вас, покиньте мою комнату.       — Я иначе думала о тебе, — с трудом произнесла Шах. — Я думала, ты отважен, но ты трус, ты трепещешь как раб. Так будь по-твоему, Ибрагим. Я уйду, а ты будешь жалеть об этом до конца своих дней.       Пренебрегая всяческими предосторожностями, госпожа распахнула дверь и побрела к себе в покои. К счастью, её служанка и калфа были настороже. Зейнеп-калфа взялась в одиночку заняться спящей наложницей, а Биннур помчалась вслед за госпожой, стараясь проследить за тем, чтобы они никому не попались на глаза. Но дворец спал крепко.       Шах, не слушая уговоров встревоженной Биннур, выставила её из своих покоев и заперлась изнутри. Верная служанка осталась дежурить под дверью, прислушиваясь к каждому шороху. Сначала ей послышалось, как баночки и флаконы с маслами и благовониями полетели на пол, потом донеслись сдержанные рыдания, которые становились всё громче и громче.       Госпожа сорвала чёрную вуаль и бросилась на постель. Какое счастье, что у её позора всего несколько свидетелей. В их молчании она не сомневалась, но знала, что мысль о том, что она решилась на такое и была отвергнута, будет мучить её до конца жизни. Лучшее, что она могла сделать, это уехать, уехать как можно скорее и навсегда забыть о пережитом позоре.