Раб, который не хотел подчиниться

      Торжества продолжались двенадцатый день. Или тринадцатый. Никто уже не считал. Вся столица, поначалу пришедшая в восторг от известия о столь пышной свадьбе, устала пировать. Но свадьба продолжалась — таково было пожелание самого султана. Древний город ещё не видел таких обильных угощений, щедрых пожертвований беднякам, восхитительных выступлений музыкантов, заморских артистов, факиров, столь ослепительных фейерверков.       Лютфи-паша несколько дней пребывал в столице. Разумеется, радостное событие в правящей семье было основной причиной его приезда, но он не тратил время понапрасну, а старался освежить старые связи и приобрести новые полезные знакомства. Он был очень дружелюбно и ласково принят повелителем и своей тёщей, валиде-султан Айше Хафсой. Но столичный шум и праздничная суета уже начинали его порядком утомлять. В глубине души он считал, что тех денег, что ушли на торжества, вполне хватило бы на укрепление разрушающихся от старости крепостных стен или на новую сторожевую башню, но старался не осуждать решение повелителя даже наедине с самим собой. Под конец своего пребывания в столице Лютфи-паша всё чаще уносился мыслями в Кастамону.       Наконец настал тот долгожданный день, когда он мог преподнести подарки новобрачным и с чувством выполненного долга вернуться в свой санджак — согласно правилам, близкие родственники и члены семьи всегда поздравляли молодожёнов последними. В сопровождении слуги, несущего инкрустированный бирюзой сундук с подарками, Лютфи явился в Высокую Порту.       Великий визирь Ибрагим-паша был не менее утомлён нескончаемой вереницей гостей, однообразными поздравлениями, пожеланиями, улыбками. Когда ему доложили, что прибыл санджакбей Кастамону Лютфи-паша, великий визирь встал, расправил полы кафтана, распрямил плечи и весь подобрался, словно приготовившийся к прыжку тигр.       Лютфи-паша, который всегда одевался скромно, даже слишком скромно для человека своего положения, и носил только один перстень — подарок жены, был неприятно поражён кричащей роскошью покоев великого визиря и его одеяния. Впрочем, особое богатство костюма Ибрагима-паши можно было объяснить тем, что он уже двенадцать или тринадцать дней был в роли жениха на самой пышной свадьбе всех времён.       Мужчины поприветствовали друг друга как того требовал обычай. Они уже несколько раз сталкивались в военных походах, но, даже действуя заодно на поле боя, никак не могли установить приятельские отношения. Всегда сохранялась некая незримая преграда, какой-то холодок, который невозможно преодолеть, и Лютфи-паша был готов поклясться, что не он был тому причиной. Кроме того, по убеждению Лютфи, великий визирь несколько раз злонамеренно и необоснованно позволил себе критиковать его предложения в присутствии повелителя.       — Благодарю вас за прибытие, паша, — учтиво произнёс великий визирь. — Я знаю, как вы привязаны к своему санджаку и что любая отлучка для вас является невосполнимой тратой времени, которое можно посвятить государственным делам. Но я особенно счастлив, что вы здесь, поскольку теперь мы стали членами одной семьи.       — Да, можно и так сказать, мы породнились, — без воодушевления отозвался Лютфи-паша.       — Как поживает Шах-султан? Насколько мне известно, она пока не нанесла визит своей сестре, — а вот в голосе великого визиря послышалась искренняя заинтересованность, спрятанная за обычный вежливый вопрос.       — К сожалению, моя супруга не смогла приехать, но на это была веская причина. Наша младшая дочь серьёзно заболела, лекари настрого запретили ей покидать дворец, поэтому Шах-султан осталась в Кастамону. Хвала Всевышнему, уже в столице меня застало письмо, что худшее миновало и болезнь пошла на спад, однако госпожа при всём желании не успела бы приехать на свадьбу, поэтому просила меня поздравить вас и Хатидже-султан от её имени и передать самые сердечные пожелания, — Лютфи-паша склонил голову.       — Как жаль, — бесстрастным голосом ответил Ибрагим. — Моя жена будет очень расстроена, она так давно не виделась с сестрой. Прошу вас передать Шах-султан благодарность от нашего имени.       В этот момент слуга распахнул двери, и в кабинет великого визиря вбежала девочка лет пяти-шести в богатом платье из яркого малинового шёлка, в длинную чёрную косу была вплетена нить из мелкого жемчуга. Подбежав к Лютфи, она схватила его за руку.       — Папочка, наконец-то я тебя нашла! Этот вредный слуга не хотел меня сюда впустить! — запыхавшись, протараторила она звонким голоском.       — Опять сбежала от няни, проказница моя? — Лютфи-паша не смог сдержать улыбку. — Но слуга был прав, сюда не входят просто так. Ты находишься в покоях великого визиря Османской империи, Эсмахан, поэтому поприветствуй его как полагается.       Девочка мгновенно преобразилась. Из маленького сорванца она превратилась в госпожу — выпрямила спину, приосанилась, подняла подбородок, но в её глазах по-прежнему плясали бесенята, и она с интересом разглядывала стоящего перед ней мужчину, желая убедиться, действительно ли он является «тем самым» великим визирем. Он тоже пристально вглядывался в её лицо, как будто искал в нём знакомые черты.       — Рад видеть вас в столице, госпожа, — с лёгким поклоном сказал Ибрагим-паша. — Как вам нравится дворец? Вы уже успели познакомиться со своими двоюродными братьями и сестрой?       — Успела, папа обещал, что мы скоро пойдём в покои Хюррем-султан, чтобы снова с ними поиграть.       — Вы очень похожи на маму, — вдруг вырвалось у Ибрагима.       — А вы знаете мою маму? — оживилась Эсмахан.       — Да, я её знал когда-то.       — Позвольте преподнести наш свадебный подарок, — вмешался Лютфи. По какой-то необъяснимой причине этот разговор был ему неприятен. Он сделал знак слуге, стоявшему за его спиной, и тот поставил у ног Ибрагима-паши небольшой сундук. — Это лично для вас, подарок для Хатидже-султан мы отвезем в её дворец, а послезавтра, когда завершится последний день свадьбы, отбудем в Кастамону. Теперь, паша, позвольте откланяться, Хюррем-султан уже ожидает нас у себя.       Прощание было вежливым и кратким. Покидая кабинет Ибрагима-паши, Лютфи буквально чувствовал его испепеляющий взгляд на своей спине. Он не мог объяснить эту странную обоюдную неприязнь между ним и великим визирем, но знал — она всегда была и всегда будет.