Раб, который не хотел подчиниться

      Следующие три дня Шах провела в обществе Гюльфем-хатун, фаворитки из гарема Сулеймана и матери его маленького сына Мурада, видясь с самим братом по вечерам за ужином. Ничего другого нельзя было ожидать: помимо множества обязанностей, которые лежали на плечах шехзаде и к которым он относился с великой ответственностью, Сулейман ни на миг не прекращал самообразование, особое внимание уделяя праву, математике и изящным искусствам. От глаз сестры не укрылось то, что раб Ибрагим повсюду следовал за Сулейманом, везде его сопровождал и наравне с ним принимал участие в занятиях с почтенными учителями.       За эти три вечера Ибрагим присоединился к ним за ужином ещё один раз. Остальные два вечера прошли с Гюльфем и другими девушками из гарема. С досадой Шах признала про себя, что гаремные беседы были скучны по сравнению с той, что была за ужином с Ибрагимом, хотя сама госпожа снова не избежала неловкости. Шехзаде пустился в рассуждения о книге, которую она не читала. А вот Паргалы поддерживал разговор, то и дело вставляя остроумные замечания. Стало быть, он не только знал книгу, но и имел собственные суждения о ней. Шах делала вид, что очень увлечена предметом беседы (и это действительно было так), но не могла внести в неё ничего и чувствовала себя… недостаточно образованной. Она, султанша из рода Османов, дочь самого падишаха! Как это возможно?!       Проведя август в столице, Шах прибыла в Манису в самом начале сентября. Это было её любимое время года. Осень ещё не начала вступать в свои права, было тепло и деревья стояли зелёные. Только в воздухе уже чувствовалась та особая лёгкая грусть да солнце пригревало чуть слабее. Стремясь насладиться уходящим теплом, наложницы из гарема как можно больше времени проводили в саду. В то утро Шах, Гюльфем и прочие девушки, а также несколько приставленных к ним евнухов расположились в большой деревянной беседке в глубине сада. Девушки вышивали вуали серебром и золотом, а Гюльфем-хатун играла со своим маленьким сыном Мурадом. Казалось, для двухлетнего мальчика не существует большего удовольствия, чем лежать на коленях у матери и наслаждаться тем, как она гладит его по голове, перебирая тёмные кудри. Глядя на них, Шах радовалась про себя. Ей нравилась Гюльфем, тихая девушка с серыми глазами, похожими на прозрачные озёра. Своей кротостью и нежностью она могла усмирить вспыльчивый характер шехзаде Сулеймана, только с ней он находил умиротворение и покой. Для Гюльфем же в мире не существовало ничего, кроме её любимого шехзаде и обожаемого сына. «Наверное, именно так выглядит счастье материнства,» — подумала Шах, глядя с улыбкой, как Гюльфем ласкает мальчика. Если Аллах будет милостив, когда-нибудь и она узнает, каково это — держать на руках своё дитя…       А пока что юная султанша взяла перо, обмакнула в чернила и занесла над тонкой дощечкой с прикреплёнными к ней несколькими листами пергамента. В самом деле, в гостях хорошо, но пора бы и мужу написать, как обязывают приличия.       «Лютфи-паша, мой любезный муж, мой господин…»       Не слишком ли сухо? Наедине они всегда обращались друг к другу по имени, не обращая внимания ни на её высокий титул, ни на его солидный возраст. Это создавало приятную и доверительную атмосферу. Но в письмах всё было несколько иначе, как и на людях.       «Вот уже несколько дней я пребываю в Манисе. Дорога прошла благополучно и без каких-либо происшествий. Милостью Аллаха шехзаде Сулейман находится в добром здравии, как и шехзаде Мурад…»       Что ещё написать? Муж знает, что с ней всё в порядке, с наследником престола так же. Изливать мысли в переписке слишком подробно Шах не любила, да и у Лютфи-паши нет времени, чтобы вчитываться в её размышления и вдумчиво на них отвечать. Она пока не решила, как долго погостит в Манисе, так что писать об этом не имеет смысла. Но нельзя же, в конце концов, ограничиться двумя строками…       Вдруг откуда-то сбоку, из-за высокой живой изгороди, сквозь которую ничего не было видно, раздались звуки скрипки, да так неожиданно, что Шах уронила перо и заляпала лист. Целых две вымученные строки письма к мужу были испорчены безнадёжно!       Девушки начали переглядываться, шептаться и странно хихикать. Две из них даже встали, взялись за руки и начали кружиться в такт музыке. Мелодия была радостной, задорной и какой-то… нездешней, как показалось Шах.       — Что это такое? — спросила она недоуменно, переводя взгляд с танцующих девушек на Гюльфем.       — Ах, это, — ответила та с мягкой улыбкой. — Это Ибрагим-ага. Он иногда играет в саду.       Госпожа с неприязнью посмотрела на кружащихся наложниц и снова обратилась к Гюльфем:       — Похоже, у вас тут совсем мало развлечений, если обычная игра на скрипке вызывает такое… кхм… бурное оживление.       — Есть игра, а есть музыкант, — сказала Гюльфем вполголоса. — По мнению многих девушек из гарема, Паргалы хорош собой, умён, образован, приближен к шехзаде, как только может быть приближен друг, а вовсе не слуга. Не одна хотела бы видеть себя его женой.       — Уму непостижимо! — возмутилась Шах. — Что эти жалкие рабыни себе позволяют?! Бессовестно заглядываться на слугу, когда они и помышлять не должны ни о ком, кроме своего господина!       — Вот уж нет, пусть они сколько угодно заглядываются на слугу, а сердце господина будет принадлежать мне, — тихо ответила Гюльфем, и разговор оборвался.       Шах прислушивалась к весёлой мелодии ещё несколько минут, после чего вскочила на ноги:       — Прекратите эти пляски! — прикрикнула она на наложниц. — Махмуд-ага, за мной!       И в сопровождении своего евнуха госпожа тут же скрылась за живой изгородью.