Раб, который не хотел подчиниться

      Ибрагим резко прервал игру. Шах-султан выросла перед ним как из-под земли. В руке она сжимала перо, а взгляд не предвещал ничего хорошего. Вслед за нею семенил преданный евнух. Разумеется, женщина её положения нигде не могла показаться одна.       — Доброе утро, Ибрагим-ага, — ответила Шах на его низкий поклон. Как только она столкнулась с загадочным слугой лицом к лицу, её мгновенно вспыхнувший гнев несколько утих.       Паргалы был одет в рубашку с широкими рукавами отнюдь не османского покроя и кожаную жилетку поверх неё. В свободном вырезе рубашки можно было рассмотреть обнажённую грудь слуги, что немало смутило Шах. Единственный мужчина, которого она видела обнажённым, был, естественно, Лютфи. И то в большинстве случаев он предпочитал сохранять на себе хоть что-то из одежды, как предписывает мужчине Коран. Да и вообще, может, это в Парге прилично так разгуливать, но точно не здесь.       — Если позволите, — Ибрагим заметил её смущение и, отложив скрипку, потянулся к своему кафтану, который лежал рядом на траве. — Надеюсь, моя игра не помешала вам, госпожа.       — Что вы, напротив, было любопытно послушать. Но почему вы скрываетесь здесь, в кустах? — с насмешкой спросила Шах.       — Дворцовые правила не позволяют мужчинам приближаться к наложницам гарема, поэтому только здесь, стоя за этой густой живой изгородью я могу порадовать их музыкой.       «Порадовать? Какая самонадеянность! Впрочем, эти бесстыжие действительно скакали от восторга» — подумала про себя Шах, но вслух сказала:       — У вас есть музыкальные способности. Я сама играю на лютне — признаюсь, что выходит у меня это довольно средне, но всё же я никогда не удостаивалась такого восторга слушателей… Это удивительно. Мой брат только и говорит, что о вас, а ни словом не упомянул, что вы прекрасно владеете столь сложным инструментом.       Шах сама не знала почему, но не могла обратиться к Ибрагиму на «ты», как к прочим слугам. Во всей его фигуре, в благородной осанке, в широко расправленных плечах, не слишком привыкших к низким поклонам, было столько достоинства, не характерного для слуги, что просто язык не поворачивался сказать ему «ты».       — В большинстве случаев моя игра предназначена только для шехзаде, — почтительно ответил Ибрагим, словно не заметив колкостей, которые Шах вложила в своё замечание, но по мимолётному выражению его лица она поняла, что всё-таки заметил.       — Именно скрипка и послужила нашему знакомству, благодаря ей шехзаде обратил на меня внимание, — добавил Ибрагим, словно забрасывая наживку для продолжения разговора.       — Я как раз собиралась возвращаться в свои покои, проводите меня ко дворцу и расскажите по пути, как вам удалось так очаровать Сулеймана.       Шах в сопровождении Ибрагима направилась по дорожке в сени высоких ореховых деревьев, за ними следовали Махмуд-ага и две подоспевшие девушки из свиты Шах, которым тот сделал знак, что госпожа уходит.       — Не я очаровал шехзаде, а моя скрипка. Имей я такое влияние, как она, то уже стал бы пашой, — с иронией ответил Ибрагим.       — Наверное, вы играли сутками или даже месяцами напролёт , потому что мой брат будто околдован! — парировала Шах.       — Смею надеяться, что вы тоже неравнодушны к музыке, госпожа, — боковым зрением Шах заметила, что он улыбается в бороду. Султанша окинула быстрым взглядом профиль Ибрагима, грубоватый, но мужественный, и в смущении отвернулась.       — Я предпочитаю разделять красоту музыки и достоинства её исполнителя.       — Поверьте, вы не останетесь разочарованы ни тем, ни другим, если вам будет угодно вечером выйти в галерею восточного крыла.       Это звучало как явное приглашение, достаточно непозволительное для человека его уровня. Шах даже показалось, что она ослышалась. «Какая дерзость! Какое… нахальство,» — слова с трудом приходили ей на ум, поскольку она редко сталкивалась даже с дерзостью, уже не говоря о нахальстве. Как можно более спокойным голосом госпожа произнесла:       — Увы, у меня нет обыкновения гулять в восточной галерее. К тому же я вынуждена признать, что мой вкус не настолько тонок, как у шехзаде Сулеймана, и музыке я предпочитаю охоту. Надеюсь, ваши соколы наготове?       Они остановились перед высокими резными дверями, ведущими во внутренний двор дворца. Вместо ответа Паргалы повернулся лицом к султанше и откланялся. На этом их пути разошлись, и Шах направилась в свои покои, где её уже ожидала служанка.       — Госпожа, для вас письмо из Кастамону, только что был гонец.       — Похоже, пока я собиралась с мыслями, Лютфи-паша как всегда предвосхитил мои начинания, — пробормотала Шах, подходя к окну и на ходу разворачивая свиток.       «Моя госпожа и султанша моего сердца, Надеюсь, что, милостью Всевышнего, ты находишься в добром здравии и наслаждаешься пребыванием в родных краях. Это письмо я отправил сразу же после того, как узнал, что ты покинула Стамбул, так, чтобы оно по возможности застало тебя уже в Манисе. Прежде всего хочу предупредить тебя, моя султанша, о разразившейся у нас эпидемии неизвестной болезни. За последние три недели только в Кастамону умерло более восьмидесяти человек, в основном из тех, чьё здоровье и так было подорвано старостью или плохими условиями жизни. Более того, зараза свирепствует и в окрестностях. Чтобы предотвратить её распространение, я запретил массовые сборища (за исключением молитв в мечетях), а количество торговых дней сократил до трех. Аслан-бей свозит лекарей со всей округи, мы заняты захоронением умерших. В свете этих событий будет благоразумнее, если ты останешься подольше погостить у брата. Будь в Манисе до тех пор, пока я не сообщу, что опасность миновала. За меня не беспокойся, я предпринял все меры предосторожности. Передай мои заверения в преданности и нижайший поклон шехзаде Сулейману. Твой супруг, Лютфи-паша»