Аляска, сэр!

Харт постоянно задерживается в командировках. Случаи, когда он возвращался в Англию в обозначенные сроки, можно было пересчитать по пальцам. Поэтому Эггси даже не удивляется, когда на исходе второй недели своего отсутствия Гарри пишет ему, что в Осло у него дел ещё на неделю – точно. А может и на все две. Анвину, в общем-то, почти что всё равно. Так даже лучше. Он всё ещё пребывал в состоянии крайнего смятения и, если честно, не очень-то хотел видеть Гарри. Настал тот момент, когда для него всё стало слишком сложно. Жаль, что не получилось продолжать эти взаимоотношения в прежнем ключе отличного, незамутнённого высокими чувствами секса. Ему совсем не хочется любить Гарри. Это неудобно, больно и ни к чему не приведёт. Совершенно бесполезно, то есть. Но мироздание таково, что его не интересует мнение Анвина по этому поводу. Мироздание делает всё так, как ему вздумается. Будь оно неладно. *** Они с Дейзи решают назвать мопса Люк. Почему бы и нет, если Йода у них уже есть? Линда как всегда – воплощение заботы и тактичности. Говорит Анвину, что если он и дальше будет изображать из себя героиню мелодрамы, то она приедет и надаёт ему воодушевляющих пинков. Всё равно у её личной роты детей перед Рождеством начинаются каникулы, а это означает, что она может ехать на все четыре стороны, пока эти спиногрызы отъедаются конфетами, и ловят Санту на печенье с молоком. Но когда она не дожидается привычной реакции в виде смеха и посыла куда подальше – то настораживается. -Серьёзно, Эггси. Я могу приехать. -Это было бы очень кстати. Как и воодушевляющие пинки, - со вздохом сознаётся он. -Договорились. Как раз успею к Рождеству. -А родители? – неуверенно спрашивает Гэри. -А что родители? -Не обидятся? -Шутишь, что ли? – вскидывает брови Линда. – Я же к тебе еду. Скажу, как тоскливо тебе там одному, как злая работа не отпускает морозить задницу на Аляску – и последние возражения, если они вообще будут, отпадут. -Ну ладно. Тогда покупай билеты, - наконец-то улыбается Анвин. -Ну вот так-то лучше. Готовься к веселью и избавляйся от этой кислой рожи. -Есть, капитан! Оливер исправно строчит ему смс-ки. Он просто прелесть. Странный немного – но человек, который в семнадцать знает пять языков, если считать английский, и не может быть нормальным. Опрометчиво-доверчивый такой – на вторую неделю общения сознаётся Анвину, что ему нравится девушка из соседнего потока и интересуется, что делать-то теперь вообще? Анвин уверяет, что он – точно не тот, у кого стоит спрашивать совета во всём, что касается сердечных дел. Говорит только, что точно знает, что не надо трусить. «Потому что ну, Оливер, ты же очаровашка. Да кто в своём уме тебе откажет?» Оливер на это отвечает, что у него нет сведений, на основе которых можно было бы вести статистику положительных и отрицательных ответов. Раньше его как-то больше интересовали языки и внутренности компьютеров. А ни те, ни другие отказывать не умеют. Да у Гарри в огороде настоящий невинный цветочек. Прелесть какая. Эггси уверяет, что вот он бы Оливеру точно не отказал, чем, похоже, окончательно смущает бедного мальчишку. Но они решают начать его статистику именно с потенциального согласия Эггси. Статистика, таким образом, получается стопроцентно положительной. Теперь-то можно действовать с полной уверенностью. Через неделю Харт всё ещё торчит в Норвегии. Эггси знает это не потому, что Харт заваливает его сообщениями, а потому, что его сын очень и очень болтлив. «Ну вот пусть там и остаётся, в своём этом Осло», - мстительно думает Эггси. Едва ли Гарри там развлекается – наверное, и правда так много работы, раз командировка рискует затянуться до Рождества – но хотя бы одно сообщение написать мог бы… В субботу этот самый болтливый сын Харта вдруг решает ему позвонить. Эггси, с полминуты только нашаривающий телефон, упрятанный где-то в складках одеяла, теперь с недоумением смотрит на дисплей. Почему-то в голову приходит мысль о том, что могло случится что-то плохое – и внутри неприятно холодеет. -Доброе утро, - хриплым после сна голосом отвечает-таки на звонок Эггси. -Ой. Я тебя разбудил? Прости, - смущённо бурчит Оливер. -Всё равно минут через десять за тебя это сделали бы собаки. Так что ничего страшного, для разнообразия можно иногда проснуться от звонка, а не от того, что тебе облизывают щёки, - он садится в кровати и трёт глаза, которые категорически не согласны открываться, - что-то случилось? -Да. То есть нет. То есть ничего такого… -Оливер, ради бога, - посмеивается Анвин, - говори давай. -Я уже передумал. Анвин со страдальческим стоном откидывается обратно на подушку и интересуется: -Ты издеваешься надо мной? -Нет. -Тогда не выноси мне мозг и скажи, что хотел. Ну что за детский сад. Надо отдать его Линде на воспитание. -У нас сломался бойлер. Ну, такая большая штука в подвале, которая воду греет и батареи тоже. Люди приходят какие-то совсем неумные и говорят, что починить не могут, потому что не понимают, в чем дело. Двое таких было уже. Вчера вечером и сегодня утром. Ну я и подумал, что ты-то в этом разбираешься… - тараторит Оливер, будто желая побыстрее отмучиться. Эггси только улыбается от уха до уха. Ну какая прелесть, он прямо супермен с гаечным ключом наперевес. -Хочешь, чтобы я приехал и посмотрел? -Ага, - еле слышно отзывается мальчишка. -Через пару часов. Пойдёт? -Ага. Спасибо. -Пока ещё не за что. До скорого, Олли. -Ага, - в третий раз бурчит Оливер и прерывает вызов. Вообще-то надо было извинится и отказаться, сославшись на кучу неотложных дел. Потому что всё это от начала до конца не правильно. Сама концепция заявляться в дом к своему любовнику и как ни в чем не бывало общаться с его семьёй. Но бросить их на произвол судьбы с «неумными», как тактично выразился Оливер, механиками совесть не позволяет. А ещё ему любопытно получше рассмотреть дом, в котором живёт Гарри. И неизвестно, чего тут больше – совести или любопытства. В общем, он умывается, одевается, гуляет с собаками и направляется в сторону центра, по пути сообразив, что понятия не имеет, как добираться до дома Гарри на общественном транспорте. Приходится ещё раз звонить Оливеру и узнавать, до какой станции метро нужно ехать. И сообщить, что было бы весьма кстати, если бы он встретил Эггси у выхода из этого самого метро, если не хочет, чтобы его забрал к себе кто-то ещё, пока он будет искать среди этих пафосных мини-дворцов нужный. Умница-Оливер ловит его прямо на выходе из подземки. Испугался, видимо, что и вправду украдут. Даже куртку не накинул, стоит в одном свитере и ежится. -Ну привет, - улыбается ему Эггси, - ты бы хоть куртку накинул. -Привет. Да тут пять минут. -Ты просто боялся, что меня украдут, да? -Точно, - смеётся Оливер, - это точно ничего, что я вот так тебе позвонил?.. -Ну я же здесь. Значит, ничего. Пойдём? -Пойдём. -Как там девушка из соседнего потока? – как бы между прочим интересуется Эггси, пока они идут вдоль симпатичных оградок с не менее симпатичными садиками за ними. -Вчера в кино ходили, - чуть смущенно сообщает Оливер. -Ну вот, я же тебе говорил. -Говорил, - подтверждает он. Эггси довольно улыбается. Ну, хоть у кого-то на личном фронте всё просто и хорошо. С бойлером Анвин разбирается за десять минут. За процессом внимательно наблюдает Оливер и даже Томас любопытствует. Хоть и пытается сделать вид, что он вообще тут ни при чем и просто мимо проходил. По подвалу прогуливался, ага. -Срочно меняйте контору, в которую звонили по поводу ремонта. Там, по ходу, оленья ферма под прикрытием. До Оливера доходит не сразу, а вот Томас хмыкает и даже улыбается. Он всё-таки умеет улыбаться, надо же! А потом терпеливо объясняет Оливеру, причем здесь оленья ферма. Ему явно это не впервой – объяснять брату смысл некоторых шуток. И вообще разные аспекты мироустройства. -В общем, незапланированный ледниковый период предотвращён и ваш доблестный спаситель отправляется обратно в свою бэт-пещеру, - говорит Эггси, следом за братьями поднимаясь обратно на первый этаж. -Шнурок завяжите, спаситель. А то очень геройски шмякнитесь где-нибудь, - советует Томас. -Не был бы ты таким засранцем – сделал бы тебя своим помощником за наблюдательность! – бодро отзывается Эггси. -Что, вот так вот сразу и уйдешь? – разочарованно тянет Оливер. -Ну мне же надо сохранять инкогнито, - продолжает нести чепуху Анвин, и, расправившись с мятежным шнурком, мотает головой, рассматривая часть дома, в которой они оказались. В этой «залесничной» части первого этажа коридорчик со всего-то двумя дверьми – одна ведёт во что-то вроде зимнего сада – она наполовину стеклянная и Эггси видит кучу зелени – прямо какие-то доморощенные джунгли, что прячется за второй дверью – остаётся загадкой. Ровно тридцать секунд, пока дверь не открывается и из-за неё не показывается жена Харта – со смешной цветастой повязкой на волосах, в не менее смешном безразмерном платье и фартуке, измазанном красками. Её появление становится той ещё неожиданностью для Эггси. Вот этой встречи он бы с радостью избежал. Не потому, что это женщина была ему неприятна, а потому, что это было невыносимо неловко. Матильда, если и удивлена, то ничем этого не выказывает. Разве что брови чуть приподнимает, когда ни в чем не бывало приветствует его: -Добрый день, Гэри. Анвин молча кивает в ответ и обдумывает все возможные пути к отступлению. Которых нет. -Мистер Анвин справился с починкой бойлера, над которой ломали головы квалифицированные специалисты, за десять минут, - сообщает Томас, направляясь дальше по коридору, в сторону гостиной, - это Оливер ему позвонил, так что отчитывать за невежество надо его. «Вот же засранец!» - думает Анвин. -Олли? Это действительно не слишком вежливо. -Ой, да бросьте, - тут же начинает Гэри, - он всё правильно сделал. Дел у меня никаких, а кто знает, сколько ещё ремонтников сказало бы вам, что не знают, в чем дело. Вот. Он смотрит на Оливера, делает страшные глаза и взглядом указывает на лестницу, явно намекая на то, что его долговязому величеству самое время смыться с места преступления вслед за братом. Правда, он не учел, что как только до Оливера доходит, и он с изяществом жирафа исчезает, они с женой Харта остаются наедине. Опять, да. -На самом деле, - со вздохом признаётся Матильда, - это очень кстати. У меня там два холста метр на метр, а без горячей воды очень уж неудобно потом отмывать с рук краски. -А ещё без отопления тут бы неизбежно стало холодать. Дом-то большой. Так что обращайтесь, - улыбается Эггси. Он, наверное, слишком любопытно смотрит на приоткрытую дверь в комнату, которая, видимо, являлась «рабочим кабинетом» миссис Харт, потому что та улыбается и спрашивает: -Хотите зайти? Да, конспирация – это явно не его конёк. Поэтому он утвердительно кивает, прикусывая губу. Следующие минут десять он ходит по большой светлой комнате и разглядывает картины – самых разных размеров и стилей, которые тут повсюду – висят на стенах, стоят на стульях, на полу, на подоконниках. Почти на всех одна и та же подпись – Эггси несколько недоуменно хмурится, но всё же решает спросить: -Почему… Бертран? -Это моя фамилия, - пожимая плечами, отвечает Матильда. Эггси смотрит на неё совсем растерянно. Он вообще не догоняет. -Я не брала фамилию Гарри, - мягко поясняет она, - да, я совсем-совсем не миссис Харт. -И вы, всё-таки, не англичанка, - наконец улыбается Эггси. -Так заметно? -Я сразу заметил. -Родители переехали сюда, когда мне было девять. Отец-посол – горе в семье, - посмеивается Матильда, - сейчас они и вовсе в Швейцарии. Матильда, как ни в чем не бывало, берётся за палитру и идёт к большому холсту, что стоит на мольберте у одного из окон. Как будто это совершенно привычная ситуация и Анвин чуть ли не каждый день околачивается здесь, пока она рисует. Из-за этого, наверное, он почти перестаёт чувствовать себя неловко и совершенно не уместным здесь. То, что он говорит дальше, получается как-то само собой. Он не знает, зачем говорит это. Правда. -Отец-военный – горе в семье. Потому что зачастую это автоматически означает, что как-то раз отца в семье больше не будет. -Ваша правда. Личный опыт? -Да. -Увы, в этой ситуации я куда больше сочувствую их супругам, чем их детям. Эггси удивленно смотрит на женщину, которая, как ни в чем не бывало, обозначает на холсте ярко-синюю горизонтальную линию. -Думаю, это правильно, - наконец говорит он. В конце концов, он куда больше жалел свою мать, чем самого себя. Какое-то время они молчат. Эггси разглядывает картины повнимательнее и в один момент его приковывает к себе одна – не слишком большая, не слишком яркая и поэтому сперва теряющаяся в многообразии других. Но он видит её – и не может оторвать взгляда. Это то ли акварель, то ли пастель, а может и то, и то – Эггси не слишком разбирается. Бледно-серый фон, синий контур, спиной в пол-оборота - тёмный, но нечеткий силуэт. Эггси узнаёт тут же. -Гарри? Матильда отрывается от своего занятия и бросает короткий взгляд на картину. -Он, - утвердительно кивает. Анвин думает, что вот оно – точное выражение того расстояния, что есть, было и будет между ними и никогда не сократится. Близко, но далеко, коснуться, но не приблизиться. Знаешь всё – и не знаешь ничего. -Вы правда думаете, что прожив бок о бок столько лет, сможете вырастить детей и просто и безболезненно разойтись? – помолчав ещё минут двадцать и устроившись на подоконнике, вновь спрашивает Анвин. -Нет, - качает головой женщина. Абсолютно спокойно, хотя сам Анвин считает, что задавать подобные вопросы – ужасающая наглость с его стороны, - Гарри, возможно, этого не понимает. Но поймёт, если решит попробовать. А я и так знаю, что ничего не выйдет. И, кажется, ей самой немного грустно от этой мысли. Поэтому Эггси осторожно задаёт ещё один вопрос: -Это плохо? -Мы подводим других людей, давая им ложные надежды. Это плохо. -Мне он никаких надежд не даёт. -И от этого ты перестаёшь надеется? -Да, - отвечает Эггси. И это - ложь. Он не уходит из мастерской до тех пор, пока беспорядочные, казалось бы, мазки кисти, не превращаются во вполне оформившийся сюжет. Когда Гарри возвращается и приезжает к нему через день после Рождества, заставая процесс постройки шалаша из всех стульев и покрывал, которые имеются в доме, Эггси прогоняет его на крыльцо от любопытных взглядов Линды и сестры, долго-долго обнимает и ругает самыми плохими словами. И с ужасом понимает, что он соврал. Он не переставал надеяться ни на секунду. *** Как это и полагается по законам жанра, подстава подкрадывается с той стороны, с которой Эггси меньше всего ждёт. Со стороны Оливера. Милого стеснительного невинного цветочка Олли, который как-то раз звонит Эггси и дрожащим от волнения голосом сообщает, что только что сделал Мириам предложение, и она согласилась. Мириам – та самая особа, для свидания с которой Оливеру понадобился особый вдохновляющий пинок от Гэри Анвина. И с того свидания прошло всего-то немногим больше полугода. Поэтому Гэри настроен немного скептически. Но он, конечно же, прячет свой скепсис себе же в задницу – потому что бедному Олли предстоит наслушаться занудных речей от своего отца – и с неподдельной искренностью сообщает, что он чертовски рад за Оливера. Через месяц ему приходит приглашение на свадьбу. Приходится идти. В этом обществе он выглядит совсем неуместно, и, что самое главное – чувствует себя точно так же. Так что, отсидев саму церемонию, познакомившись с новоиспеченной миссис Харт (эй, на этом месте должен был быть он!), перекинувшись парой колкостей с Томасом и поболтав с Вилли, он спешно ретируется, сославшись, как всегда, на трёх жутко не выгулянных собак. Эта Мириам, вроде бы, вполне себе ничего. Милая и странная, как и Оливер. Возможно, они действительно идеально подходят друг другу. Два ботаника – языковая шлюшка (то есть лингвист) и англофилка, знающая все сонеты Шекспира наизусть. Короче, за Оливера Эггси спокоен – тот в самых подходящих руках. Кто же знал, что эта подстава от Олли не будет последней. Где-то через три месяца после свадьбы он, уже при личной встрече, трепеща как лист на ветру, огорошивает Анвина новостью о том, что они с Мириам ждут ребёнка. Ну вот тут-то Эггси, несмотря на недюжинные усилия, не может не выразить сомнений. -А не рановато ли? Вам будет всего-то по девятнадцать, когда он родится… -Какая разница, сколько нам будет? – только и пожимает плечами Оливер. - Возраст не имеет никакого значения. Мы хотим этого ребёнка. И тут Эггси вспоминает, что сам-то появился на свет, когда его родителям еле-еле исполнилось двадцать. -Глупости говорю, - тут же улыбаясь, говорит он, отмахиваясь будто от самого себя, - всё правильно. Никакой разницы. Рад за тебя, Олли. А всего-то и стоило сводить девчонку в кино. -Если бы не ты, я бы не решился, - проникновенно так говорит Оливер и совершенно внезапно для Эггси – обнимает его, - спасибо. -Ой, да брось, - бурчит Анвин, неожиданно-смущённый таким порывом чувств. -Я серьёзно, Гэри. И не отпирайся. -Ладно, ладно. Всегда пожалуйста, обращайся, - похлопывая парня по спине, отзывает Эггси. «Ну вот», - думает он уже поздно вечером, стоя перед плитой и бездумно мешая спагетти, что варятся в бодро-булькающей воде, - «вот и те самые потенциальные внуки Гарри Харта подоспели». На него снова находит чувство того, что он всё сделал не правильно. И снова малодушно хочется убежать и начать всё сначала ещё разочек. Но – в отличие от всех прошлых раз, когда он подавлял в себе этот порыв – сегодня он поддаётся. Разговор выходит короткий – спагетти даже не успевают перевариться. -Лин, у тебя найдётся уголок для меня? -Естественно. Мог даже и не спрашивать, - тут же отвечает Линда, - на сколько ты планируешь? -Навсегда. Пауза, следующая за его словами – совсем небольшая. -Окей. Тогда готовься ежесезонно разоряться на стрижку для своих лохматых друзей. Вот так вот просто. Прежде чем они прощаются, Эггси в сотый раз сообщает Линде о том, что она – чудо. Когда Гарри, явно озабоченный вестью о скором отцовстве сына, и, очевидно, поэтому уже месяц не обращающий на Эггси никакого внимания, уматывает в очередную командировку, Эггси пишет заявление на увольнение и лично приходит с ним в кабинет к Марку. Тот смотрит с сомнением, но сказать ничего не успевает. Эггси его опережает. -Подпишите, пожалуйста. Я знаю, что у вас есть полномочия сделать это и без звонка Харту. Тот смотрит на него ещё несколько секунд – пытливо и очень внимательно, совсем не мигая, как змея на кролика, примеряясь перед тем, как заглотить целиком, потом едва заметно кивает, берёт ручку и одним плавным росчерком окончательно освобождает Анвину путь к отступлению. -Спасибо, - не забывает поблагодарить Эггси перед тем, как направиться к выходу. А потом, уже открывая дверь, поворачивается и просит ещё кое о чем, - вы присмотрите за ним. Марк ухмыляется и кивает ещё раз. Анвин закрывает за собой дверь. Он уговаривает родителей позволить Дейзи оставить Люка. Уверяет их, что да, ему совершенно необходимо снова переезжать. Мать, отчим и сестра – единственные, кому он вообще сообщает о своём отъезде. Через три дня он, Йода и Йети оказываются в месте, которое никогда не видело снега. Всё начинается заново в третий раз. Квартирка, в которой обитает Линда, милая, но откровенно мала для трёх человек и двух собак. Но её соседка с незамысловатым именем (Эми? Дженни? Джесс? Джули? Эггси, к своему стыду, никак не может запомнить) на первых порах утверждает, что вовсе не против того, чтобы Эггси жил с ними. И с самого первого дня начинает оказывать Анвину недвусмысленные знаки внимания. От чего тот, надо сказать, просто в праведном ахуе. Очень уж давно девушки так решительно не подкатывали к нему яйца. Да что уж там – никогда. Эггси жалуется Линде, но та беспечно отмахивается и сообщает, что у Джулс (всё-таки Джули, значит!) навязчивая идея выскочить замуж за британца. После этой новости Анвин старается не попадаться на глаза их соседке. А через две недели соседка, не выдержав Линду и Гэри, которые живут как единый механизм с одними мозгами на двоих, съезжает. После Джули за месяц один за другим сменяются три соседа – девушка, парень, девушка. Ни один не выдерживает. -Ну, мы пытались, - так заключают они, проводив очередную неудавшуюся соседку и начинают жить вдвоём. То есть, вчетвером, конечно же. Эггси как будто бы попал в совсем другой мир. Мир, в котором повсюду растут пальмы и сейчас, в ноябре можно ходить в футболке, на улицах можно встретить людей, кажется, абсолютно всех национальностей, а если случайно повернуть не туда – оказаться в уменьшенной копии Китая, или Японии, или в том самом Южном Централе, которому не стоит грозить. Тут жутко суетно, очень многолюдно, плотность застройки просто поражает, а тишины не дождёшься ни днём, ни ночью – особенно с их хилыми стеклопакетами и весьма популярным баром на первом этаже дома – но Эггси уверен, что он справится с этим. Ах да. Ещё тут очень много серфингистов. И они именно такие, как на картинках – загорелые, накачанные, с высветленными кудрявыми локонами (или нет). Большинство, конечно, слишком слащавые на вкус Эггси – но тут дело в просторе для выбора. Он – определённо есть. Работать Эггси устраивается в этот самый бар, что нагло устроился двумя этажами ниже. Выбор странный, учитывая то, что он почти не пьёт и совсем не разбирается в алкоголе, а ещё несколько лет назад крайне не любил общаться с людьми, но теперь-то всё совсем иначе. И он очаровашка. Поэтому его берут даже несмотря на то, что он ни черта не смыслит в барном деле, в чем честно сознаётся в самую первую очередь. Выбор ещё более странный, учитывая тот факт, что в этом городе есть американская конторка, занимающаяся выкачиванием нефти из земли, которая наверняка с радостью забрала бы Эггси себе. Вот только Анвину невыносима сама мысль о том, чтобы снова совать нос в этот бизнес. В конце концов, всё заново – значит, совсем-совсем всё. Тем более что с финансами у него – никаких проблем - к удивлению самого Анвина, который перед отъездом, заручившись помощью отчима, решил разобраться со своими счетами, на которые весьма бесконтрольно стекались его зарплаты, премии, проценты и прочее, прочее. Натекло, как оказалось, более чем прилично – и на тот счет, что в долларах, оставшийся с Аляски, и на тот, что в фунтах. Всё потому, что последней глобальной тратой Эггси была покупка дома в Ситке, уже черт знает сколько лет назад. Дорогостоящих увлечений у него не было, странных прихотей тоже, поэтому основные статьи его расходов – еда, кое-что из одежды, подарки на праздники – составляли смехотворно-маленькую часть его не такой уж маленькой зарплаты. А ещё Харт как-то раз порекомендовал ему обзавестись то ли акциями, то ли опционами, то ли ещё какой-то финансовой фигнёй, привязанной к их компании. Ну то есть как – порекомендовал… в ультимативной форме посоветовал выкупить определённый процент определённых бумаг на определённую сумму, пока он – Гарри, не сделал этого сам, за него. Эггси тогда заартачился, заявил, что Харт не какой-то там Брюс Всемогущий и не сможет вот так запросто оформить всё на другого человека, но Гарри покачал головой с такой выразительной улыбкой, что становилось понятно – он сможет. Ещё как. Поэтому Эггси пришлось послушаться. Харт и так постоянно тратил на него деньги, не позволяя платить вообще ни за что – прихоть у него была такая совершенно ужасная. В общем, у Эггси были эти самые эфемерные финансовые бумажки. И, откровенно говоря, пока Харт и его коллеги-руководители были душками и хорошо работали, Эггси мог не работать вообще – потому что из эфемерных бумажек получались вовсе не эфемерные доллары. Отчим попытался объяснить ему, как это работает, но Анвин всё равно ничего не понял. И предпочел не объяснять, откуда у него они появились, раз он даже не понимает их назначения. Но совсем не работать было бы ужасно скучно. А ещё, если бы он не пошел работать, он бы не узнал, что работать в баре – так классно. Приходить вечером, пока он ещё закрыт, протирать стойку полиролем так, чтобы она блестела, опускать стулья, проверять, чтобы всё было на своих местах – и всё это подпевая Армстронгу, голосом которого тихо мурлыкают колонки, или Мерил Стрип, которая поёт песни Аббы лучше, чем сами Абба, или идиотничая под Лед Зеппелин… Со сверхъестественной скоростью (Анвин не знал, что вообще так может!) менять бутылки и мешать коктейли ночью, успевая перекинуться короткой беседой с завсегдатаями, под утро болтать с засидевшимися более-менее адекватными посетителями или – чаще всего, всё же – с коллегами. И с утра снова приводить всё в порядок, закрывать двери и уходить домой, на два этажа выше, где тебя заждались собаки и сонная-сонная, а то и вовсе нагло дрыхнущая, Линда. Ещё работа в баре удобна тем, что можно подцепить кого-нибудь. У Эггси свои вполне закономерные критерии. Выше, чем он, желательно около метра девяносто, старше, чем он – и так, чтобы это было очевидно, худощавый, но не кожа и кости, тёмные волосы, тёмные глаза, желательно – очки (хотя очки здесь почти никто не носит). Эггси честно пытался с другими. Результаты были весьма плачевными – он мучительно-долго возбуждался, и почти никогда не кончал в процессе – только после доводил себя сам. Понятное дело, особого удовлетворения это не приносило. С девушками было чуть легче – но почему-то таскать девушек в квартиру и трахаться с ними, когда в соседней комнате спала (или не спала) Линда, ему было неудобно. Хотя та вообще индифферентно относилась к такого рода вещам. В общем, такая вот импотенция на фоне Гарри Харта. Ах да. Очевидно, что когда ёлки сменились пальмами, мысли об этом мужчине не испарились из его головы волшебным образом. Хотя, признаться честно, Эггси был бы не против. Потому что первое время это – самая натуральная ломка. На первые три недели Эггси и вовсе приходится отдать Линде свой мобильник и на пушечный выстрел не приближаться к ноутбуку – конечно, контакты Харта он удалил отовсюду, откуда только можно было – вот только всё равно помнил наизусть и его номер - мобильный, домашний, рабочий, и ник Оливера в скайпе, и уж тем более мог без проблем найти нужную страницу на фейсбуке, хотя свою-то он удалил в целях конспирации… Первую неделю его донимают только мысли – о том, какое лицо было у Харта, когда он узнал, что Гэри уволился. Что он почувствовал? Разозлился ли, расстроился, начал переживать, обиделся или остался хладнокровен и равнодушен? Попытался ли выяснить, куда делся Эггси, освободив дом, что предоставляла фирма? Пытался ли узнать что-то у Оливера? Который, кстати, наверняка расстроен и обескуражен. Эггси думает об Олли и ему становится немного стыдно – он славный малый и имеет свойство принимать всё близко к сердцу. Но у него скоро будут совсем иные заботы – так что долго переживать не получится. Этим Эггси кое-как себя успокаивает. Ко второй неделе к мыслям весьма закономерно присоединяется желание. Сильное, душное, мешающее думать, спать и вообще – жить. Каждую ночь Гэри снится самозабвенный секс с Гарри – каждое утро он по часу проводит в душе, после первого же такого сна благоразумно уходя спать на адски неудобном диване в гостиной – меньше всего ему хочется доставлять неудобства Линде, с которой они привычно спят в одной постели. Хотя та и качает головой и говорит, что не видит ничего страшного в том, что он тихо поскуливает в подушку. Его собаки делают почти то же самое, когда с утра пораньше просятся гулять. Эггси густо краснеет и сообщает, что предпочел бы вообще не обсуждать его состояние, по крайней мере до тех пор, пока его окончательно не отпустит. Где-то в начале третьей недели от них съезжает соседка и Анвину теперь хотя бы не нужно бояться того, что в одно прекрасное утро он проснётся связанным у неё в постели… Сны становятся такими невыносимо-яркими, что он решает свести количество сна к минимуму. К концу недели даже Линда, старающаяся относиться к ситуации максимально-отрешённо (за что Эггси ей безмерно благодарен), смотрит на него обеспокоенно. В конце концов она заставляет Анвина выпить две таблетки снотворного и чуть ли не силком укладывает его в кровать. Засыпая, он слышит жуткий поток ругательств в свою сторону и улыбается, наверное, совершенно по-идиотски. Спит он почти что сутки. Крепко, ровно, без единого сна. Просыпается абсолютно разбитым, но зато – без мучительно-болезненного стояка. Линда сидит на другой стороне кровати, качает в пальцах бутылку пива и с крайне хмурым видом смотрит в монитор ноутбука – опять, наверное, сочиняет какое-нибудь развлечение для своих двадцати дармоедов. -Ещё светло, а ты уже с пивом. Тяжелый день? – хриплым после сна голосом интересуется Эггси. -Ой, иди ты. Нагло продрых почти сутки и собрался нотации читать, - фыркает Линда, - представь, что это лимонад. -Раз это лимонад, то я тоже буду. -Для этого тебе следует поднять свою ленивую задницу и дойти до холодильника. Заодно можешь приготовить нам еды. Я со вчерашнего вечера голодная. -Надо было сперва дать мне приготовить ужин, а потом уже накачивать таблетками, - закатывает глаза Анвин, вылезая из-под лёгкого одеяла и направляясь в сторону ванной, упорно пытаясь отбрыкаться от крутящихся под ногами псов. -Да ты был в таком состоянии, что пальцы свои порезал бы на кружочки вместе с морковью, - не остаётся в долгу Линда. И Анвин не может с ней поспорить. После душа он окончательно просыпается, достаёт из холодильника бутылку пива и принимается за приготовление ужина. Линда устраивается рядышком, усевшись прямо на кухонную тумбу. -Отпустило хоть немного? – осторожно интересуется она. -Определённо, - кивает он в ответ. -Как ты так влип, Анвин? -Понятия не имею. Он же меня страшно бесит и злит. Ужасный, самонадеянный, высокомерный тип. И, черт его подери, всё равно совершенно замечательный. -Ну… ты хотя бы его не идеализируешь. И то хорошо, - посмеивается Линда, - ничего. Прорвёмся, Енотик. -Прорвёмся, - кивает Анвин, улыбаясь и нападает на подругу с объятиями. Та ворчит что-то о телячьих нежностях, но всё равно крепко обнимает в ответ. К концу четвёртой недели он свыкается с засевшим внутри чувством какой-то животной тоски по Гарри, примиряется со снами, надеясь, что со временем все эти сюжеты сойдут на нет и ровным строем утопают из его подсознания. Позволяет себе думать о Харте – но не слишком много. Всё это по-прежнему сложно, больно и вообще паршиво – но Эггси и не ждал, что он избавится от этого так же легко, как, например, от своей селезёнки… За последующие несколько месяцев (и первое Рождество в пальмах) Эггси предпринимает попытки завести отношения – катастрофически провальные, надо сказать. Линда бессовестно потешается над ним и предлагает забить на это гиблое дело. Тут Анвину приходит в голову, что он ни разу не видел её в компании недвусмысленно-настроенного парня или девушки – хотя за это время успел познакомиться со всеми её приятелями и собутыльниками. И все они поголовно воспринимали Лин как своего «бро». И называли так же. -А у тебя, что ли, целибат? – подозрительно интересуется Анвин. -Ну что ты. Я просто забила на концепцию серьёзных отношений. Найду себе кого-нибудь – а кто с тобой тогда будет нянчиться? Более того – если я найду себе кого-нибудь, этот кто-то наверняка станет промывать мне мозги по поводу того, что я не должна там много с тобой общаться, не должна жить с тобой вместе, не должна спать с тобой в одной кровати, - Линда выразительно закатывает глаза, - не должна то, не должна это. Да я убью этого потенциального умника нахрен. Эггси фыркает, пытаясь сдержать смех – но терпит неудачу и всё-таки смеётся. Его милая, независимая, себе на уме девочка. Вот уж точно – маленькая и злая. Только посмей попытаться указать, как ей следует жить – без головы останешься, если ноги вовремя не унесешь, осознав свою ошибку. -Значит, это я во всём виноват? – вкрадчиво интересуется Анвин. -Я тебя сейчас поколочу, - на полном серьёзе отвечает Линда. Анвин в ответ на угрозу кривит смешную рожу, кидает в девушку яблоком и улепётывает от тут же начавшейся погони. Всё заканчивается вознёй на полу в прихожей, сопровождающейся громким смехом, мольбами о пощаде и веселым собачьим лаем. Эггси, подло применив щекотку, которой Линда боится просто до жути, выходит из этой схватки победителем. -Ненавижу тебя, Анвин! Ты грёбаный террорист! – в сердцах заявляет девушка, когда он помогает ей подняться с пола. -Щекоточный террорист, да. Тебе не кажется, что наши соседи рано или поздно как-нибудь отомстят нам за то, какой шум мы создаём? -Да брось, тут приличных людей, типа твоего Харта, не живёт. Сплошь травокуры, серфингисты, и, по ходу, свингеры, - Эггси удивленно вскидывает брови, - ага. Этажом ниже. Не спрашивай, откуда я знаю. -Откуда ты знаешь? Линда закатывает глаза. -Предлагали присоединиться. -А что же ты отказалась? -Да как-то не в кайф, знаешь. Я недостаточно испорчена для такого. Эггси тихо и крайне язвительно хихикает. Они, в общем-то, довольно много говорили о сексе, и поэтому Анвин в курсе, насколько на самом деле испорчена его подруга. Гораздо более испорчена, чем он, на самом деле. -Заткнись. -А то провернёшь со мной то, что сделала с тем парнем?.. – продолжает язвить Анвин. -О нет. У нас с тобой даже поцеловаться толком не получилось ни разу, о чем ты говоришь вообще, - кривится Линда и она права, - позвоню Харту и скажу, где ты. -Подло! -Ещё как, - довольно улыбается Линда. Эггси, конечно, знает, что она не всерьёз – поэтому тычок в бок, который получает Линда, выходит совсем-совсем слабым. Проходит ещё почти полгода – и это, наверное, одно из самых лучших времен в его жизни, если не брать в расчет мысли о Гарри, то и дело назойливо лезущие в голову и размышления о том, что у Олли, наверное, уже родился ребёнок. Распутье – по-хорошему, надо бы позвонить и узнать, как у него дела, кто родился и как назвали, но так же – ни в коем случае нельзя звонить, потому что это автоматически будет означать срыв. Любые контакты с Хартом и его семьёй Эггси решил считать за срыв, потому что так оно и было. Но в остальном всё волшебно. Весной становится совсем тепло, они с Линдой постоянно околачиваются по пляжам, Эггси пораженно наблюдает за тем, как ловко она управляется с этой доской на воде и какие вообще можно выделывать штуки, встав на волну. Он, едва-едва научившийся нормально плавать, искренне считает, что даже встать на сёрф – это где-то за гранью его возможностей. Линда знакомит его с ещё одной большой кучей людей, они постоянно ходят куда-то, пьют, курят, едят, болтают, плавают, катаются на детских аттракционах и вообще проводят время на полную катушку. Про то, что ему, вообще-то, надо бы сдать кровь, он вспоминает как-то раз. Идёт в больницу, сдаёт – и с ней все оказывается в полном порядке. Впервые со времени операции. Осенью Линде дают новый класс взамен того, что она выпустила в конце учебного года –Эггси никогда бы не подумал, что она на самом деле так привязана к детям, на которых постоянно ворчит. -Опять эти мелкие, глупые шестилетки, которых всему надо учить, - сокрушается она, - скучаю по своим разумным одиннадцатилетним людишкам. -Да ладно тебе. Через месяц ты уже не согласишься их хоть кому-то отдать, - посмеивается Анвин. Так и происходит. По прошествии уже двух недель Линда сознаётся что да, ладно, эти даже немного умнее предыдущих. По крайней мере никто из них не думает, что животные на самом деле умеют говорить, как в мультиках и не едят цветные карандаши. Время потихоньку подбирается ко второму Рождеству Эггси в Калифорнии, они гуляют с собаками в парке, и Линда со смехом рассказывает о том, как её дети – так она называет своей класс – сегодня ломали голову над тем, каким образом Санта попадает внутрь домов. Понятное дело, что через каминную трубу – только вот в домах в Калифорнии почти нет каминов, да и Санта слишком толстый. -В итоге они пришли к выводу, что Санта – талантливый взломщик, - посмеиваясь, заключает Линда, - бедные дети, столько дум в пустую. У меня никогда не было таких мыслей, потому что ёлку всегда наряжали во дворе. -Вот видишь, хоть какой-то плюс в жизни на Аляске всё-таки был, - улыбается Эггси, - ты так мило про них всех говоришь. -Как это так – мило? -Как будто они все – твои. Никогда бы не подумал, что ты такая размазня, - бессовестно дразнится он. -Ой, да иди ты. Они и есть мои! Ты сейчас будешь смеяться, но если честно – я бы и своего завела. Ма всё твердила, что настанет тот ужасный день, когда я захочу детей, а я и не верила. Ну я не то, чтобы до конца уверена в этом, но понимаю, что грядет катастрофа. Анвин даже и не собирается смеяться. -А что в этом плохого? Можем вспомнить наш уговор примерно трёх-четырёхлетней давности и провернуть это дело. Десять лет, конечно, ещё не прошло, что что-то подсказывает мне, что мало что изменится. Линда даже останавливается. Хмурится и смотрит на него необычайно-серьёзно. -Анвин, это не как собаку завести. Это… ну, на всю жизнь. Вообще на всю, - по тому, как она это говорит, понятно, что её пугает сама мысль об этом. -Ну да. Это же даже лучше. Мне вот будет крайне грустно прощаться с Йети, когда придёт его время, - со вздохом говорит Анвин. По старшему из его псов уже было видно, что он в возрасте – и, хотя у них в запасе ещё было года четыре – Анвин уже начал заранее грустить. А вот про ребёнка (а разговаривали они именно про ребёнка) он говорил на полном серьёзе. -Так. Ладно. Закроем эту крайне странную тему. В любом случае, это меня раздует как воздушный шар, а потом в один прекрасный день раздвоит – так что над этим определённо надо хорошенько подумать. Эггси хмыкает и ерошит волосы на макушке Линды, приводя её суперкороткое каре в крайний беспорядок. И думает о том, что если они всё-таки решатся на это – он, формально, ступит на ту же дорогу, по которой когда-то пошел Гарри. Но почему-то теперь эта идея – заводить детей с человеком, к которому испытываешь множество светлых чувств, но никак не любовь - не кажется ему бредом сумасшедшего. На то, чтобы хорошенько подумать, у Линды уходит три дня. На четвёртый, когда Анвин с утра пораньше возвращается с работы, она, одновременно дожевывая сэндвич и натягивая штаны, изрекает: -Я решила. Мы должны завести ребёнка. Только замуж за тебя я выходить не буду и заниматься с тобой сексом – тоже. Эггси не может ничего на это ответить по той простой причине, что его настигает приступ смеха. На то, чтобы его речевые функции возобновились, требуется несколько минут. Линда с ворчанием зашнуровывает кеды. -Ладно. Посмотрю сегодня, к кому нам нужно обратиться, чтобы не пришлось заниматься сексом, - наконец говорит он, а потом ловит девушку в объятия и звонко чмокает в макушку, - будь умницей и передавай привет детям. Это слишком серьёзное решение, чтобы принимать его столь спонтанно – но почему-то Анвину кажется, что иначе бы он никогда и не решился. В день Х он и так психует куда сильнее Линды. -Пойдём, - бодро говорит она, когда они выходят из больницы, - накормлю тебя мороженым, барышня моя кисейная. -Позвоним родителям, может?.. – неуверенно предлагает он, уплетая пятый или шестой по счету шарик мороженого. -Когда будем знать точно, что получилось – тогда и позвоним. В начале декабря тест показывает две полоски. Они решают звонить родителям одновременно. Первый вопрос с обоих сторон был о том, когда они собираются женится. -Никогда, вообще-то, - отвечает Линда. -Да мы не планировали, - отвечает Гэри. Линда оборачивается на Гэри, фыркает и протягивает руку – тот улыбается и отбивает звонкую холостяцкую пятёрочку. В первый месяц не меняется вообще ничего. А они-то думали, что стоит только появится оплодотворённой яйцеклетке и всё тут же перевернётся с ног на голову. А вот и нет. Зато к середине второго месяца у Линды начинается токсикоз, и она думает о том, что лучше бы ничего не менялось и дальше. Эггси носится с ней так, как не носились родители, когда она в детстве больше недели валялась с температурой в сорок градусов. Перебирает все варианты продуктов, запоминает, от чего её воротит тут же, а от чего – нет, записывает даже, кажется. Не позволяет делать ничего по дому. Даже чашку помыть не даёт. Собирает ей еду и сумку на работу. Стирает-гладит-убирается. В какой-то момент откуда-то появляется машина и он отвозит её на работу и забирает с неё. В общем, Линда под колпаком и она бы уже давно начала возмущаться, если бы ей не было настолько хреново. Анвин правда дико волнуется. Потому что Лин и так совсем тоненькая, а из-за того, что с ней происходит, похудела ещё сильнее – хотя казалось, что сильнее некуда. День ото дня он надеется, что станет лучше – но день ото дня она просыпается неизменно бледной, и чтобы заставить её позавтракать, уходит от пятнадцать минут до получаса – хотя раньше её вообще не надо было заставлять есть. Он каждую неделю таскает её к врачу и тот, кажется, уже видеть их не может – но терпеливо объясняет, что состояние Линды в пределах нормы и волноваться не о чем. Эггси вычитывает где-то, что когда ребёнок не один, всё проходит ещё сложнее. И тут же его мысли вполне закономерно возвращаются к Гарри. Интересно, он вообще волновался, когда что-то такое же и даже хуже происходило с его женой? К концу третьего месяца этот ужас наконец заканчивается. И Линда начинает заметно округляться. Живот смешно торчит под обтягивающей майкой, в каких она обычно разгуливает по дому и каждый день как будто бы становится чуть больше. -Это так прикольно, - с совсем идиотской, наверное, улыбкой говорит Гэри. -Что я начинаю становиться похожей на шар? Прикольно, как же, - закатывает глаза Линда, жующая сыр, щедро намазанный абрикосовым джемом. -Надо переезжать, - вдруг переводит тему Эггси. Он давно уже думает об этом. Так давно, что уже всё продумал и подобрал варианты. -Зачем нам снимать другую квартиру взамен этой, от которой тебе до работы – минута пешком, а мне – пятнадцать на машине? -Не снимать. Покупать. И нам нужен дом. Меньше шума, своя территория, места побольше. Я нашел пару вариантов на западе, рядом с парком, на выходных можно будет съездить и посмотреть… Линда смотрит на него как-то ну очень иронично. -Ты же не понимаешь, да? – интересуется она. -Что не понимаю? -Ты вот жаловался на этого своего Харта за то, что он решает всё за всех, а сам только что сделал точно, как он. Эггси немного подвисает от этой мысли, которая даже не приходила ему в голову. Самое ужасное в том, что Линда права. Вот же блядь, он что, превращается в мудака? -Да ты расслабься. Поедем, посмотрим. Мне мила и эта наша помойка, но я достаточно адекватна, чтобы понимать, что с ребёнком тут будет не слишком-то удобно. -В следующий раз, когда я совершу такую херню – побей меня, пожалуйста. -О, это я с удовольствием! Через месяц они переезжают. К удивлению Эггси, недвижимость здесь стоит в разы меньше, чем в Лондоне. За те деньги, за которые им достался дом с четырьмя спальнями, двумя ванными, бассейном и немаленькой территорией, да ещё и со всей мебелью, в Лондоне можно было бы купить разве что пустой таунхаус… и то – не факт. Впрочем, тем лучше. Живот Линды всё растёт. И по мере того, как она округляется, волшебным образом округляются и сглаживаются все острые углы её совсем несладкого характера. Она совершенно внезапно становится ласковой, ленивой и постоянно обнимающейся. Маленький круглый плюшевый мишка. Эггси всё равно – мальчик будет или девочка, а вот Линда очень хочет девочку. Потому что три младших брата, да. Когда на очередном УЗИ выясняется, что в наличии совершенно точно имеется мальчик, Линда весь обратный путь до дома ворчит на свой живот: -Предатель, я так на тебя надеялась. А теперь придётся удочерять сестру Эггси. -Эй! Не ругайся на ребёнка, он ещё даже родиться не успел, а ты уже начала! И у моей сестры есть родители, ты её не удочеришь, - смеётся Анвин. -Буду наряжать его в платья. -Даже не думай! – в ужасе округляя глаза, говорит Эггси. – Ты же это не серьёзно? -Нет. Наверное, нет, - тихо хихикает Линда. К началу седьмого месяца ей становится тяжеловато ходить, но она упорно продолжает работать – конец учебного года, всё-таки. -Сегодня дети заявили, что знают, что мой большой живот – не от того, что я много ем. И даже не потому, что у меня внутри прячется Звезда смерти. А потому, что скоро у меня появится маленький человек, которого я буду любить больше, чем их. Засранцы. Откуда они столько знают? – рассказывает она как-то вечером Эггси. Они лежат на кровати в новой спальне нового дома – Линда – откинувшись спиной на две подушки и задрав майку на жизнерадостном круглом животе, Эггси – на боку, подперев щёку ладонью. -Надеюсь, ты объяснила им, что это будет здоровая конкуренция, необходимая для развития любого общества? -Попыталась. Но они, кажется, не совсем поняли, - посмеивается Линда и морщится, - твой сын опять пинается. Эггси улыбается, кладёт ладонь ей на живот и чувствует это – едва заметный толчок с той стороны, а потом – ещё один посильнее, заставляющий Анвина широко улыбаться, а Линду – тихо ворчать. На девятом месяце живот такой, что Лин с трудом передвигается даже по дому. Большая, очень большая Звезда смерти, да. Злоумышленник решает появится за неделю до предполагаемого срока и это, вообще-то, очень и очень коварно с его стороны. Линда запрещает Эггси даже думать о том, чтобы присутствовать при родах. Под страхом десяти египетских казней. Оказывается, что роды – это очень и очень долго. В сумме проходит почти двадцать часов. Анвин и не думает покидать стены больницы, ходит по коридорам из угла в угол и туда-сюда и разве что зубами не стучит от периодически подступающей паники… хотя нет, постойте. Стучит, ещё как. Когда его наконец находит медсестра – он раз в десятый перечитывает какую-то брошюру про беременность. Зачем – непонятно, ведь он это всё и так теперь знает. Сидит он, кстати, на шестом этаже, хотя должен быть на втором. Ну да ладно. Медсестра провожает его до палаты, улыбается успокаивающе и тактично испаряется, стоит Анвину только открыть дверь. -Для человека, который провел в операционной двадцать часов, ты подозрительно хорошо выглядишь. Признавайся, ты подло спала тут, пока я тщетно пытался не поддаваться панике? Линда показывает ему средний палец и смеётся. Она правда выглядит совсем неплохо. И без живота как-то даже непривычно. -Я бы тебе рассказала, как сейчас себя чувствую, особенно в некоторых местах, да боюсь ты, мой кисейный, в обморок упадёшь, - елейным голосом тянет она, - может, пройдёшь всё-таки внутрь? Эггси обнаруживает, что до сих пор стоит на пороге. Кивает, проходит к кровати Линды, целует её в висок и склоняется над люлькой, стоящей рядом, с удивлением рассматривая маленькое нечто, расположившееся в ней. -Наглец, удумавший появиться пораньше и пару раз чуть не передумавший в процессе, - комментирует Линда, с видимым усилием привставая на кровати и полулёжа откидываясь на подушках. -Его можно взять? Ну, я ему ничего не сломаю? -Не сломаешь. Только под голову держи, - улыбаясь, отвечает Линда. Эггси берёт маленькое существо на руки и это, пожалуй, самое странное чувство, что он испытывал за всю жизнь. И самое лучшее. У этого человечка крохотные мягкие ручки и цепкие пальчики, смешной нос, совершенно инопланетные, ещё почти что совсем слепые глаза – светло-серые и как будто подёрнутые дымкой. Он смотрит ими прямо на Эггси – но Эггси читал, что младенцы почти ничего не видят. Смешно открывает рот, издаёт странный звук и разражается удивительно-громким для такой мелочи плачем. -Ну ничего себе, - комментирует Анвин. -Кто-то в этой комнате унаследовал моё обжорство, - посмеивается Линда. Эггси отдаёт ей ребёнка и присаживается на край кровати рядом. Он сам этого пока не замечает – но мысли о Гарри, беспрестанно роящиеся в его голове в течении последних трёх лет, исчезают в тот момент, когда он в первый раз берёт сына на руки.