В колоде обычно два джокера

По утрам, после обхода и до завтрака, обитатели лечебницы получали кусочек свободного времени, которое можно было провести в комнате отдыха или же палате рядом с медбратом, проверяющим тумбочки на наличие запрещённых предметов. Запрещалось практически всё, а то, что разрешалось, например, конфеты и печенье, выдавалось строго по расписанию и в ограниченном количестве, чтобы пациент не схватил расстройство желудка. В таких унылых обстоятельствах больные предпочитали перебираться в комнату отдыха, где резались в карты (обязательно с мягкими краями), шахматы (также без острых углов) и шашки (достаточно большие, чтобы не проглотить). — Слышали новость, — начал разговор тихий Арнольд Добкинс, следящий за шахматной партией Сиониса и Гринвуда, — наша библиотекарша умерла. В прошлом маньяк-отравитель и насильник, Добкинс с диагнозом шизофрения провёл добрую половину жизни в Аркхэме, где успел полюбиться медбратьями за спокойный характер и детскую наивность. — Давно пора помирать, ей за семьдесят перевалило, — заметил Роберт Гринвуд. — Даже я не стал бы её есть, жёсткая теперь, в зубах застрянет. Гринвуд был местным убийцей-каннибалом, переведённым указом мэра из Блэкгейта. В психушке ему нравилось больше: здесь он мог выходить за пределы своей палаты, видеть женщин, но в целях безопасности, трогать их запрещалось, общаться с разномастными людьми, а не только с соседом по камере. — Кто заменит нашу невосполнимую утрату? — Сионис переставил своего ферзя на Е4. Известие о кончине старушки его несильно волновало, но статус обязывал знать всё. И то, что Роберт в очередной раз проиграет партию, и то, что Джерома сегодня должны перевести в обычную палату. — Она уже вышла на работу. Племянница поварихи, из Ирландии переехала. — Откуда знаешь? — Повариха сказала. Она разрешает мне доедать остатки и рассказывает о своей жизни. Ещё она завела кота в прошлом месяце, зовут Мистер Пушистые штаны. Добкинс был собирателем сплетен в свите Сиониса. Незначительная, но незаменимая роль. Санитары и медбратья даже не замечали, как их подслушивали, да и Арнольд не использовал полученную информацию, пока умелые руки не направили его потенциал в нужное русло. — Не соскучились по мне? — житейские рассказы шизофреника прервал Джером, которого санитар завёл в комнату. — Рыжий, ты вернулся, — первым ответил Гринвуд, сосед Валески по палате, —, а я только привык мастурбировать при свете. — Ты и при мне не стеснялся, Гринвуд. — Одному всё же приятнее. Валеска запрыгнул на лавочку рядом с Аароном Хелзингером, жертвой экспериментов Электрошокера, и опёрся локтями на стол, разглядывая окружающих: — Так, как у вас дела, джентльмены и джентльмены? — У нас новенькая библиотекарша, — отозвался Добкинс, —, а у поварихи, её тёти, есть кот по имени Мистер Пушистые штаны. — И как она? — Её ещё никто не видел, — Ричард поставил шах и мат Гринвуду. Любая их партия носила одинаковый исход, но каннибал не терял надежды рано или поздно одержать верх. — Джером, давай ты сходишь и посмотришь, а потом мне расскажешь. — И что мне с этого будет? — Почёт и уважение. Валеска хмыкнул. Заработать почёт и уважение таким образом у Сиониса было невозможно, финансист ценил в людях способность выживать, быть командой, а не прислуживать. Но если играть по правилам того, кто сильнее, то самому можно стать таким же. — Строимся на завтрак, — крикнул санитар и принялся поднимать с лавок плохо соображающих пациентов. Джером и компания к таким не относились, даже Хелзингер под их влиянием ожил и повеселел. — Кстати, Ричард, может, вместо почёта и уважения сойдёмся на конверте с «вечной» маркой? — Если сможешь представить меня в нужном свете библиотекарше, то поговорим об этом.

***

Пересмена в участке завершилась, и одни сонные копы заменились другими, ещё не проснувшимися. В воздухе витал запах кофе, смешанный с мужским одеколоном и перегаром ночных обитателей камер, которых в хорошие дни, было не больше трёх. Несколько последних дней Ли пыталась достучаться до упрямого детектива, но тот отказывался слушать уверенный, что её встреча со Стрейнджем носила романтический, а отнюдь не рабочий характер. — Джим, мы можем нормально поговорить? — На работе, доктор Томпкинс, надо говорить о работе. Гордон хотел помириться, покинуть скрипучий диван Буллока, перестать есть полуфабрикаты на ужин, но признавать себя ревнивцем не собирался. Так же, как и выслушивать нотации о том, что Стрейндж всего лишь бывший преподаватель с интересными научными взглядами. И новость о том, что доктор дал Ли два пропуска на открытие детского отделения в Аркхэме, совсем его не радовала. Детское отделение, конечно, имело смысл, но переоборудование крыла под одного Джерома, который уже успешно лечится во взрослом отделении и через пару месяцев станет совершеннолетним, выглядело, как пустая трата денег. — Не веди себя, как ребёнок, Джим. Если бы мне нравился доктор Стрейндж как мужчина, то я бы бросила университет и уехала вместе с ним в Европу. — Так он тебя в Европу звал. — Это было пятнадцать лет назад. Лесли покачала головой. Очередной мужчина, очередные проблемы. Мама не раз говорила, что для удержания счастья нужно уступать, иногда притворяться дурочкой, а не умничать и спорить. Несколько долгосрочных отношений она уже испортила по собственной глупости, и терять Джима ей не хотелось. — Пожалуй, Джим, ты был прав. Мне стоило тебя предупредить и позвать на ужин вместе с нами. Не думала, что такая мелочь может так сильно задеть твои чувства. Но, пойми, я не могу не пойти в лечебницу, где проработала последние пять лет. — Рад, что хотя бы сейчас ты подумала обо мне. Лесли в отчаянии всплеснула руками и из папки в её руке вылетели фотографии, которые она принялась собирать. — Заключения по трупам? — запоздавший Буллок поставил стаканчик с кофе и с интересом посмотрел себе под ноги, на снимок распиленного черепа. — Да, Харви, — улыбнулась доктор Томпкинс и протянула детективу папку, не обращая внимания на сидевшего за столом напротив Гордона, который всё так же делал вид, что не обращает внимания на них. — И что с ними? — Это интересно. У всех покойных были хирургические вмешательства на мозге, схожие с примитивной лоботомией, у троих имеются повреждения таламуса, даже следы от уколов. К сожалению, что именно вкалывали в мозг бедолагам, установить не удалось. Следы трепанации были почти не заметны, куски кости оказались приклеены обратно суперклеем. — А по времени смерти что? — Трупные пятна говорят, что они умерли за 36-48 часов до обнаружения, на месте же пролежали не более пяти. Доктор Стрейндж предположил, что кто-то в Готэме занимается подпольной нейрохирургией и избавляется от неудачных попыток, только все манипуляции проводились уже над мёртвыми телами. При упоминании фамилии Стрейнджа Джим скривился. — Он не истина в последней инстанции. — Джим… — Разборок мне здесь не надо, — прервал возможную перебранку Буллок. Гордон жил у него около недели и успел за это время хорошенько поднадоесть. Вместе просыпались, ложились спать, ели, смотрели телевизор, одним словом, вели себя, как престарелые супруги, которые занимаются всем, кроме секса. — Мы и не ругаемся, — детектив фальшиво улыбнулся. — Где задержался? Вместе же выходили. — Встретил на пороге Дента. У нас есть ордер на Индиан. — Здорово, — повод не продолжать разговор о Стрейндже появился сам собой. Гордон схватил пиджак и направился к лаборатории криминалистов. — Берём Нигму и едем. — Дай хоть кофе допить! — крикнул ему вслед Буллок. — Бросайте его, Лесли, не заслуживает он вас. — Любовь зла… Индиан Хилл находился в черте города за промышленным районом, подальше от жилых кварталов, но скорость застройки росла с каждым годом, грозясь захватить ранее неиспользуемые земли. Доехать в предобеденный час без пробок не удалось, и Буллок, вцепившись в руль, беспрестанно ругался. Ему не нравилось всё: начиная от этого мутного дела и Нигмы, болтающего на заднем сидении, заканчивая одолжениями Джима Пингвину. Птица, сместившая Фиш, ему абсолютно не нравилась, но законы выживания обязывали с ним считаться до тех пор, пока он не надоест Фальконе или Фиш не надумает вернуться. — Приехали, — Харви остановил машину на подъездной дорожке перед воротами с камерой и высоким забором из сетки Рабица. — Они должны знать, что мы получили ордер. — Но с фанфарами нас никто не встречает. Гордон вышел из машины и посмотрел на протекторные следы на дороге. Их было больше, чем одна пара, но их могли оставить шины рабочих машин. — Похоже, Кобблпот был прав. Тут часто бывают машины. — Ещё раз упомянешь Пингвина, и я решу, что вы любовники. Нигма, вылезай! — скомандовал Буллок. — Посмотри, что там у Гордона. Прихватив десятикилограммовый чемоданчик, Нигма подошёл к детективу. Его нечасто брали на выездные экспертизы из-за дотошного и приставучего характера — Популярный протектор. Универсальный, с неправильным рисунком, как у нашего полицейского доджа и сотен других машин, — на всякий случай Нигма сделал снимок дороги, в то время как Буллок кричал на камеру и показывал ордер в объектив. — Данный тип камер не оснащён микрофоном, детектив. — Заткнись, Эд. Из белого кирпичного здания за забором вышел щупленький мужичок лет пятидесяти в затасканной рабочей форме с вышитым на левом нагрудном кармане логотипом «Уэйн Энтерпрайзис». — Это вы по ордеру? — Да, мы, открывай, дядя. — Так покойников нашли за оградой, а не у нас. — Хитрит сучёнок, — Буллок обернулся на Гордона, а затем вновь посмотрел на человека за забором. — Знаем-знаем, там мы тоже посмотрим, но сперва устройте экскурсию по свалке, иначе вернёмся уже с прокурором. И представьтесь. Мужичок отпер ворота и указал на пустую стоянку, где места хватило бы для пяти легковых машин, но, кроме проржавевшего пикапа, там ничего не стояло. — Так как вас зовут? — повторил вопрос напарника Гордон, пока Харви переставлял машину, а Нигма рассматривал и фотографировал перекопанную землю вдоль забора. — Джон Уликинс меня зовут. А вас как, детективы? И почему приехали не те, которые в прошлый раз здесь были? — Потому, что вы отказались пускать полицию, и нам пришлось получать ордер на осмотр, — пояснил Гордон и представил свою команду. — Джим Гордон, Харви Буллок и криминалист Эдвард Нигма. — Здрасьте, — подал голос Эд. — Почему у вас рыхлая земля вдоль заборов и за ними? — Так это, сюда химики приезжают, замеры какие-то делают, копают. — А кости случайно не находили? — Какие кости?! Нет у нас никаких костей и трупов, не надо тут ничего приплетать! — Он об индейцах, — вмешался Гордон, — говорят, на этом месте раньше был могильник. — Не разбираюсь я в научной и исторической ерунде, моё дело территорию охранять. — Хорошо охраняете, — Буллок вернулся, — пять человек у вашей ограды нашли, а вы ни слухом, ни духом. — Уснул я тогда. С кем не бывает… Осмотр территории и обыск ничего не дали, обычная свалка токсичных отходов. В лаборатории химиков тоже ничего подозрительного, как и в кабинете-коморке сторожа. Территория за забором принадлежала Фальконе, но, кроме клочка земли с жухлой травой и начинавшегося хвойного леса, откуда пришли грибники, на ней не было ни построек, ни ограждений. Нигма взял образцы почвы, сфотографировал местность, рассказывая о важных культурных слоях, которые могли быть здесь погребены. Буллока же не волновали захоронения индейцев, испачканные туфли казались важнее, а Гордон думал о том, что стоит простить Лесли и в качестве извинения со своей стороны пригласить её в ресторан, может даже сходить с ней в Аркхэм, как-никак, он и сам работал в лечебнице.

***

Больничная библиотека располагалась на третьем этаже и состояла из личной коллекции семейства Аркхэмов. Ценные и редкие экземпляры разошлись по кабинетам врачей, остальные же выставили на прикрученные к полу стеллажи, переоборудованной под избу-читальню комнаты. По описи здесь находилось около тысячи книг, составляющих классику мировой литературы, от Гомера до Хемингуэя, а также сотни томиков лёгкого бульварного чтива. Раньше библиотекой заведовала старушка Бетти, бывшая медсестра, переставшая из-за тремора рук справляться с обычной работой. Пациенты несильно любили её, но она была признаком стабильности, восседая на скрипучем деревянном стуле, словно на троне, или же заваривая в подсобке пахучий травяной чай, который пропитывал своим ароматом всю библиотеку. Сейчас же всё было по-другому: запах чая исчез, а некая молоденькая девушка переставляла книги на полках в алфавитном порядке. С порога Джером оценил её фигуру со спины. Совершенно обычная, может, плечи широковаты, ноги чуточку кривоваты, но, по сравнению с Бетти, любая барышня моложе 50 казалась красавицей. — Помочь? — Валеска натянул добродушную улыбку и подошёл к девушке, та обернулась. Лицо тоже ничем выдающимся не блистало: зелёные глаза, крупноватый нос, бледная кожа, подчёркнутая плохой пудрой. Хотя, отвращения эти черты не вызывали, Сионису должно понравиться. — Пациентам не положено, — она чеканила слова с ирландским акцентом, словно гордясь им. — Я не совсем пациент, точнее, не как большинство лежащих здесь. И я пришёл вернуть книгу, — он выудил из-за пазухи «Преступление и наказание», чтобы доказать праведность своих намерений. Девушка оставила перестановку и направилась к столику выдачи, попутно осматривая посетителя. Высокий, рыжий, расстегнутая тюремная роба подчёркивала неплохую фигуру. — Фамилия? — Валеска. Возможно, ты обо мне слышала. — Я в Готэме чуть больше месяца, так что нет. Она не спешила заводить диалог с Джеромом. Всех новеньких предупреждали, что большинство пациентов представляло потенциальную опасность для персонала, поэтому у двери каждой комнаты, не исключая библиотеки, сидел санитар. Формуляр Джерома нашёлся быстро. — Будешь брать какую-нибудь книгу? — Ещё не знаю. А как тебя зовут? — Лилит. — Лилит, — повторил Джером. — Необычное имя, не ирландское. — Какое папочке взбрело в голову, так и назвали. Она ещё раз окинула Джерома взглядом. Неплохое тело, жаль, что штаны широковаты и уменьшают обзор. Лилит уехала из родного Лимерика после того, как выяснилось, что пару лет парень без стыда и совести изменял ей с лучшей подругой. Лимерик. Шаннон. Дублин. Готэм стал конечной остановкой. Здесь её встретила бездетная тётушка по отцовской линии и помогла с работой. Побыв некоторое время одна, Лилит поняла, что не стоит надеяться на мужчин, но использовать их в своих целях никто не запрещает. Сейчас ей хотелось чего-то оранжевого и сочного. — Ты ничем не болен? — Если не считать того, что ты говоришь с пациентом психиатрической больницы… — ЗППП. — Оу… — протянул Джером. — Я слышал, что у многих библиотекарши — одна из сексуальных фантазий, но не думал, что вы на самом деле такие… развратные. — Отвечай на вопрос. Девушка была определённо с характером, Сионису точно понравится, но почему первый кусок всегда достаётся феодалу? — А он? — Валеска кивнул на сидящего у двери санитара. Низкий, толстый, с висячей родинкой над верхней губой. — Не в моём вкусе, в отличие от таких, как ты. — Какие комплименты, но меня, милая, кормят успокоительными, так что флагшток может не подняться. — Эй, Густав, — крикнула Лилит санитару, — не хочешь сходить покурить? — Мне нельзя оставлять тебя одну. — Что со мной может случиться? А этот, — она кивнула на Джерома, — пока поможет мне из подсобки вынести книги. Государство тратит деньги на содержание этих психов, а они ничего не делают. — О чём я всем и толкую, — Густав поднялся с места. — Столько денег уходит на них, а нам зарплаты не увеличивают. Я это, вернусь скоро, только никому не говори, что я отходил отсюда. — Ты минуту назад вышел в туалет, — она подмигнула санитару. — Какая пламенная речь, — расплылся в улыбке Джером, когда дверь в библиотеку закрылась. — Подайся в политику, консерваторам ты понравишься. — Подумаю над этим, а пока шагай в подсобку. Книги ждут. По дороге обратно в палату Джером размышлял о том, каким удачным выдался день. Секс был не так уж и плох, если им занималась не мать в пяти метрах от тебя или Сионис за стенкой. К тому же, Лилит согласилась отправить письмо Уэйну. Вот мальчишка удивится, если, конечно, дворецкий не прочитает раньше. Странно, что сегодня не было видно Джайлза, может, приболел. Санитар, сопровождающий его, как всегда, отказывался разговаривать. На посту у входа в отделение их окликнул другой санитар: — Стрейндж объявился и просил отвести к нему Валеску. — Занятно, — хмыкнул Джером. Он почти две недели не видел своего психиатра в лечебнице. Хоть Стрейндж и значился приходящим врачом-консультантом, не пропускал возможности объявиться в Аркхэме и покомандовать. Персонал и пациенты понимали, что вскоре совет официально выдвинет его на должность главного врача, и в больнице начнётся новая эра, которая не всем придется по вкусу. — Вы плохо вели себя на прошлой неделе, Джером. Я должен был находиться в другом месте сейчас, даже двух местах, но из-за вас я вынужденно вернулся, — в голосе слышалось недовольство, но внешне Стрейндж оставался спокойным и отстранённым. Возможно, так он пытался компенсировать свой рост. Мужчины вечно стремятся гипертрофированно скрыть свои недостатки, чем подчёркивают их сильнее. — И вам день добрый, доктор. Могли и не спешить, — Джером без приглашения расположился на привычном диване. — Что же такого важного вы делали в Готэме? — Пытался перевести к нам молодого человека чуть младше вас, у него постоянные галлюцинации. — Ну вот, вы лишили меня потенциального друга. — Не ёрничайте, Джером. Лучше ответьте, почему вы отказались от лечения и устроили погром на раздаче лекарств? — Мне было плохо от ваших таблеток, а в бумажке, которую я подписывал, говорилось, что лечение прекратится в случае моего недомогания. — Валеска с прищуром посмотрел на врача. — Я не прав, доктор? — Ради науки могли и потерпеть немного. — Это уже интересно. Ради науки, значит? Меня лечить вы не хотели, получается? — Мы могли бы убить двух зайцев. Теперь придётся начинать всё сначала. — Кстати, доктор, где Джайлз? Он пропускает третье дежурство. — Норман уволен за несоблюдение должностных инструкций. Вас это касаться не должно. Лучше подумайте о своём поведении, Джером. Опрокинули лекарства, разбили шкаф… Такое никуда не годится. Раньше, пока вас не поместили в Аркхэм, вы с лёгкостью мимикрировали под окружение, никто не подозревал о вашей истинной сущности. — Сущности? — О вашей психопатии, — пояснил Стрейндж. — Стоит ли мне говорить о том, что случилось около получаса назад? — Раз вы решили читать мне нотации, то давайте, доктор. Джером знал, что у больничных стен имеются глаза и уши. Узнать, кто стучит или хорошо выполняет свою работу было бы кстати. — По всей больнице расставлены камеры, даже в подсобном помещении библиотеки, так что я знаю, что вы переспали с нашим новым библиотекарем. — Смотрите порно на рабочем месте… Можем и вас позвать в следующий раз, доктор. Слова не задевали Стрейнджа. Словно мелочи, вроде удовлетворения плоти, его не интересовали. — Вы знакомы с греческой мифологией, Джером? — Конечно. Подвиги Геракла, пьянки на Олимпе. — Верховным божеством древние греки считали Зевса. Он свергнул своего отца Кроноса, а впоследствии, когда мать запретила ему жениться, превратился в змея и изнасиловал её. Одним из сыновей Зевса был Геракл, живший под гнётом приёмной матери Геры. Все подвиги он совершал в её честь, стремясь добраться до её лона. — Милейшие истории, но какое отношение они имеют ко мне, доктор? — Не думаете ли вы, что ваша жизнь связана с данными мужскими архетипами? — А попроще? — Вы подсознательно хотели овладеть своей матерью, но поскольку не могли ею обладать, то убили, дабы другие не могли получить то, что недоступно вам. Библиотекарь напомнила вам мать, вдобавок, их имена имеют общий корень, обозначающий ночь и темноту. — Но-но-но, — запротестовал Джером. — Вы явно переоцениваете привлекательность моей мамаши, док. Переспать с ней… гадость. В ней столько мужиков перебывало, что даже вы бы побрезговали. И она не в моём вкусе, совершенно. Даже на фотографиях с молодости. — Хорошо, — психиатр сделал пометку в своём блокноте. Возражения пациентов говорят о них больше, чем их согласие. — Вы не против сеанса гипноза? — Интересное предложение. Хотите порыться в моих мозгах и найти отгадку на вопрос, хотел ли я когда-нибудь трахнуть свою мамочку? — Если это поможет восстановить душевное равновесие. — Что ж, — Валеска задумчиво цокнул языком. — Ни разу не был под гипнозом, но давайте рискнём и попробуем. Где ваш шарик на верёвочке? — Современная психиатрия не пользуется устаревшими методами, — разъяснил Стрейндж. — Теперь закройте глаза и внимательно слушайте мой голос, Джером. Он будет вашей путеводной нитью. Вы будете отвечать на мои вопросы, но как только я произнесу слово «конфабуляция» вы проснётесь. Если вы всё поняли, то ответьте «да». — Да. Стрейндж откинулся в своём кресле и включил диктофон. Он знал, что запись не пойдёт в медицинское дело пациента, но её результаты могли оказаться крайне личными и полезными для «Уэйн Энтерпрайзис», которой так некстати заинтересовался один неугомонный мальчишка. — Расскажите о своём знакомстве с Брюсом Уэйном. — Осень. Каждую осень наш цирк приезжает в Готэм на гастроли. Это было в прошлом году, до того, как родители Брюси погибли, тогда я не знал, что он Уэйн. — Почему вы называете его «Брюси»? — Потому что он Брюс, Брюси, маленький принц Готэма. — Вы познакомились в цирке? — Да, он пришёл на вечернее представление с родителями. — Как это произошло? Что вы почувствовали? — Я стоял на улице у шатра, смотрел на город, когда он подошёл ко мне. Кажется, Брюси долго наблюдал за мной, прежде чем решился заговорить. Неудивительно, что я привлёк его внимание. Не знаю, что я почувствовал. Мне было приятно, что на меня обратили внимание, но Брюси же малолетка, а они так и хотят завести друга постарше. Если бы тогда я знал его фамилию, всё было бы иначе. — Что именно было бы иначе? — Я раньше бы начал игру. Он хотел этого с самого начала, поэтому и подошёл ко мне. Ему хотелось чего-то новенького, вырваться за пределы клетки высшего общества, доказать всем, что он не просто богатенький мальчик. — Что за игра, Джером? Пациент под гипнозом не должен врать, а слова Валески становились всё интереснее, наследник Готэма мог оказаться не менее занимательным субъектом. — Мне хотелось найти его грани, понять черту, за которую он не сможет переступить. Брюси позволял это, ему нравилось. Будь у меня больше, чем два дня, я бы сломал его. — Вы виделись не один раз? — Мы виделись дважды. — Что случилось при вашей второй встрече? — Мы прошлись по паре кварталов, посмотрели на заброшенный особняк Аркхэмов и вернулись обратно. Знаете, у Брюси удивительно тонкая кожа, на ней легко остаются синяки. — Вы причиняли боль Уэйну? — Только ту, которую он сам позволял. — Если он малолетка, то почему вы решили встретиться с ним во второй раз? — Он вновь пришёл первым, я не смог отказать. К тому же, у меня выдалась парочка свободных часов. — Уэйн вызывает у вас какие-либо чувства? — Пожалуй. — Какие именно? Неприязнь, презрение, благосклонность, или вовсе сексуальное влечение? — Конфабуляция. — Что?! — удивлённый доктор покачнулся на кресле и спешно выключил диктофон. Валеска не мог сам выйти из состояния гипноза. Стрейндж неоднократно проводил данную процедуру на десятке пациентов, Эриксоновский гипноз не давал сбоев, только если Джером с самого начала игнорировал его слова… — Вы правильно думаете, док. Гипнозу я, увы, не поддаюсь. Но, чего вы ждали от парня, выросшего в цирке? Да и мой папаша — менталист, так что я выучил пару трюков. Валеска нагло улыбался, глядя на озадаченного психиатра. Маска отстраненности того на секунду треснула, а затем вновь срослась с кожей. Стрейндж нажал на кнопку вызова санитара и попросил увести Джерома. Этот парень портил все его планы. Сперва таблетки, теперь Уэйн… Были ли они действительно знакомы, почему Брюс начал копаться в делах «Уэйн Энтерпрайзис», вдобавок нарисовался Гордон, самый честный полицейский города. Психиатр набрал телефонный номер, трубку быстро сняли: — Как всё прошло? — Нормально, но они спрашивали про каких-то индейцев. _____________ Конфабуляция — ложные воспоминания о вымышленных или реальных (но не имевших места в указанное больным время) событиях, фактах. Эриксоновский гипноз — мягкий способ гипнотерапии, применяющийся в современной психологии, направлен на работу с бессознательным пациента.