Вильхельмиада. Часть третья. Реставратор счастья.

Вильхельм Смеркалось. Я двигался домой, время от времени отрывая свой взгляд от серой дорожной ленты, устремляя его к небу, такому глубокому и красивому. Хотелось сорвать с него все звезды, вплести их в свои волосы и часами смотреть на себя в зеркало. Я любил себя так же, как и сейчас, - такой редкий дар, ниспосланный мне в обмен на неверность моих легкомысленных муз. Я любил каждую клеточку своей кожи, каждый сантиметр тела, каждую из длинных прядей, которые я так и не отстриг, несмотря на насмешки однокурсников. Мне всегда было безразлично, что обо мне думают. Я жил своим собственным миром. Сначала играми, затем - Лео, после его... ухода - творческими идеями. Что можно сказать о моих студенческих годах? По-своему я был счастлив. Заводил новые отношения, гулял и веселился дни и ночи напролет, участвовал в выставках, проектах. Появились приятели, знакомые, которых я не мог назвать друзьями, потому что ни одному так и не поведал и слова о Лео. Я начал новую жизнь, где не было места для слез, депрессий и скорбной памяти. Мне нравилось внимание. Нравился сам факт того, что я нравлюсь, в меня влюблены. Один парень даже довел себя до истощения, оттого, что я послал этого мерзкого жирдяя подальше. Теперь раскаиваюсь - я не думал, что все зайдет так далеко. Да еще убил парня, что учился на курс младше. Ну как учился - только сосал всем и до черта выебывался. Моя третья жертва... Надо же, когда-то я их считал.. Лучи света-фары моего Мерседеса вырвали из темноты силуэт. Что? Лео?! Я резко затормозил, осознав, что проехал мимо обычной шлюхи. Однако, какое поразительное сходство! Он был весь из себя вылитый Лео, я не мог упустить такую возможность. Но... вдруг я не разглядел в темноте, и передо мной женщина? Метью В соседней кабинке о стену мерно стукается чья-то спина, я даже слышу, как они дышат: тяжело и часто - клиент, и прерывисто, сорвано - шлюха. Опускаться до перепиха в туалетной кабинке - это уже последняя стадия. Дальше только улица. О ступенях, ведущих вниз уличных шлюх, я даже знать ничего не хочу, я питаю себя иллюзиями о том, что я так и буду оставаться хозяином самому себе, пока мне не надоест окончательно этим заниматься. Я даже деньги с них брать не сам придумал. Просто одно очередное ночное приключение, мягко выставляя меня утром из своей шикарной хаты на шестьдесят восьмом этаже высотки, сунуло мне в руку гладкий рулончик. "Спасибо, крошка", - сказал он. В рулончике было пятьсот баксов. Меньше я не беру с тех пор, это все знают. Дороговато, правда? Зато я даю ощущение настоящего. Не так, глядя в потолок пустым взглядом и совершая механические движения, как обычные проститутки. Я получаю от процесса такое же удовольствие, как и тот, который покупает меня на ночь, и со мной позволено практически все. Если только ты не будешь портить мою кожу, понимаешь, о чем я? А сейчас я просто стою в туалетной кабинке и тяну носом кокаин с тыльной стороны ладони. Совсем немного, вечер сегодня какой-то скучный. В клубе почти пусто, можно пойти посмотреть - нет ли желающих на "площадке". Площадка - это небольшой пятачок за клубом, где тусуются ребята, те самые, что не прочь уехать с кем-нибудь. Я уезжаю только с теми, кто мне нравится. Никаких толстых, потных и старых мужиков, нет, нет. Это не моя работа - это хобби или развлечение, как хотите. Оно должно приносить удовольствие, а не превращаться в неприятную обязанность. На площадке всего пара чуваков, да и то незнакомых. Когда один из них дает мне прикурить, оба оценивающе осматривают с головы до ног. Любуйтесь, любуйтесь, - усмехаюсь я про себя, - а полюбоваться есть на что, я сегодня "при параде". Правда тех, с кем я уезжаю, гораздо более интересует то, что у меня под одеждой, но правило "встречают по одежке" никто не отменял, - оно безотказно работает. Этот тип стоит поодаль уже давно, по крайней мере он был тут, когда я вышел. Тачка классная, что надо - по машине можно о человеке кое-что узнать. Например, любители попонтоваться, а значит комплексующие личности, обязательно выберут Порше или Бентли, или еще какую-нибудь вычурную тачку типа Астон Мартин, а практичные и знающие толк в деньгах, жизни и машинах, выберут вот такую классику. В общем, мысленно я его одобрил. Но подходить он не торопился, просто стоял, оперевшись о машину и наблюдал. Лица его не было видно, он стоял, скрываемый тенью проулка, вырисовывался только силуэт, но по нему можно было определить, что мужчина молодой и статный. Подходить самому - дурной вкус, да и ситуация не самая приятная, если ты не подходишь и тебе приходится отходить туда, откуда ты нарисовался. У меня, правда, еще ни разу такого не было, но я считал целесообразным страховаться. Поэтому я просто сделал вид, что иду мимо. Мимо, но максимально близко, настолько, что могу почувствовать тонкий, едва заметный аромат его парфюма. Спрашиваю я на ходу, не останавливаясь, как бы между прочим, в шутку. - Эй, мистер, как-то вам, вроде, не весело? Не хотите экскурсию по городу? Вильхельм Я осматривал эту симпатичную шлюшку, раздумывая, как к ней будет лучше подойти. И тут парень приблизился сам. Надо же, сегодня определенно везет. Не спугнуть бы его. - Красавчик, мне совсем не весело. Может, ты сможешь это исправить? Только вот город я и сам неплохо знаю, друг мой. Смотрю в глаза. Хорошо красится. Я знаю, как это тяжело, подводить глаза своим шлюхам по морщащейся и дрожащей коже. Юная блондиночка, что делаешь ты здесь? Что сотворила со своей жизнью? Не мне суждено убить тебя, это сделаешь ты сам. - Может, прокатимся вместе до какого-нибудь кафе? Метью Разговорчивый. Это хорошо. Люблю, когда все обставлено так, как будто это на самом деле приятное знакомство. Собственно, так оно и есть, но каждый знает для чего это затевается. А мне сегодня чудесно подфартило - покупатель на самом деле оказался молодым и красивым. От этого вдвойне должно быть приятнее, но здесь есть свой нюанс. Как правило такие шлюх не ловят на улицах, а если это и случается, то значит не просто так. Это значит, что он либо извращенец, либо с ним что-то не так. Знаете, из этих, у которых физические отклонения. Мне это абсолютно пофиг, поэтому-то я и пользуюсь у таких спросом, лишних вопросов не задаю и язык за зубами держать умею. А насчет извращений - они иногда могут быть даже интересными. Теперь нужно повертеться, чтобы клиент получше рассмотрел товар, поэтому я заправляю прядь за ухо и улыбаюсь, вот так, да - задорно и очаровательно. Он смотрит на улыбку и задерживает взгляд на пирсинге. Нравится? У меня еще в языке штанга, я покажу. И маленькое колечко в соске. Ты не пожалеешь, красавчик. - Кафе? А может куда-нибудь, где поуютнее? Вильхельм Кажется, маленькая шлюшка сама напрашивается быть пойманной и замученной. Рассматриваю его украшения. Какой же испорченный. Наверняка приделал себе на язык эту штуковину, чтобы лучше ублажать клиентов своим ртом. Откуда берутся такие мальчики? Разве не учатся в школах вместе с остальными? Или их воспитывают не натуралы? Разве отличаются внешностью либо чем-то еще? Почему им так нравится быть подстилками? - С превеликою охотой покажу тебе свое поместье и сад, - улыбаюсь я. - Там довольно красиво, думаю, тебе понравится. Метью Ого, у нас тут потомственный аристократ! Поместье и сад, ну надо же. Точно извращенец, наверняка у него есть тайная комната, задрапированная красным шелком и там на стенах плетки и прочая темная хрень. Теперь ясно, какую линию поведения выбрать. Простецкое отношение тут не прокатит, такие ребята любят поизысканнее, покрасивее. С внешностью у меня все как надо, а манеры дело нетрудное. Просто нужно быть чуть более изящней, чем обычно. Никаких ругательств и чего-то подобного. Не сомневайся, понравится и еще как. На всякий случай зацепляю взглядом номер машины - профессиональная привычка, - улыбаюсь в ответ и киваю - "договор" заключен. Кожаные сидения салона безупречно начищены, даже садиться неловко. Внутри машина такая же классная, как и снаружи, дверь мягко щелкает, закрываясь, и я наблюдаю, как ухоженная тонкая рука ложится на ручку переключения передач. Когда двигатель заводится, включается стереосистема и из колонок тихо льется Шопен. Идеальное сочетание всего сразу, хотя я считаю это слегка банальным. Но классика есть классика и здесь пропорции соблюдены блестяще. Пока внимательный взгляд направлен на дорогу, я разглядываю своего нового знакомого, его красивый профиль и спокойную улыбку, которой он отвечает мне на мою ненавязчивую болтовню. Я говорю ему, что Шуман депрессивнее Шопена. Я говорю, что у него хороший вкус. Я говорю, что умею играть седьмой вальс. Я правда умею и не только его. Я спрашиваю, есть ли у него рояль. Он отвечает, что есть. Конечно есть, не может не быть. Если у тебя есть мерседес, поместье и сад, то рояль к этому просто обязан прилагаться. А еще я запоминаю дорогу. Налево с двадцать второй авеню и по лесной восточной ветке. Мне очень нравится этот чувак, я люблю все красивое, а он красивый. Не то, чтобы я позволил себе расчувствоваться так, чтобы не взять с него денег, но время провести я рассчитываю хорошо. Вильхельм Октябрьские дожди такие холодные и отвратительные, кажется, собирался сбегать за хлебом в ближайший магазин, как мокрые капли тут же попадают за шиворот, скапливаются и смачивают одежду, оставляя ее владельца замерзать на ветру. Даже и зонт не всегда помогает, так что каждый раз, покидая теплое и уютное жилище, рискуешь заболеть. Когда юноша присел рядом со мной, я сразу же направился к своему дому, ощущая тепло живого тела рядом. Пожелтевшие деревья мелькали вдоль трассы, на которые я уже давно не обращал внимания. Мой кристально чистый воротник окружал тонкую шею, ласково касаясь тонкой ухоженной кожи, которая была немногим темнее. Бледное лицо в контрасте с черными волосами придавало моему облику что-то потусторонне-вампирское. Но вообще я смугловат, есть цыганская кровь. - Есть, блондиночка, - усмехнулся я тонкими губами, пожирая взглядом сочное тело шлюхи, но тут же мой пронзительный взгляд вернулся к дороге. Меня этой музыкой достаточно мучили в детстве. -А табу у тебя есть? - спросил, как бы заботясь, а на самом деле, явно желая причинить боль этому прекрасному телу и этой запачканной душе. Блондин должен был встать передо мной на колени сегодня же. - Я предпочитаю жесткий секс. - У тебя красивые волосы, - я прикоснулся к светлой пряди. - Мне кажется, что твои сочные губки созданы как раз для поцелуев... Подъехав к своему дому, я затормозил, поворачиваясь к блондину, отстегивая ремень привычным движением. Юноша был слишком соблазнителен, чтобы проститься с ним после бурной ночи... Неожиданно я ринулся на юношу, схватил за хрупкие плечи, вдавливая в сиденье и впился губами в лепестки нежных губок блондина, прижимаясь к нему верхней половиной тела. Этот акт насилия необыкновенно возбуждал, заставляя напрячься все тело, а сердце часто-часто застучать и задергаться, словно пойманная птица в руке. Метью Большинство из них говорят примерно одно и то же. Что-то вроде этого, вроде того, что мои губы созданы для поцелуев. Нет, были и такие, которые говорили, что рот я должен раскрывать только для того, чтобы они могли засунуть в него свой член. Но суть примерно одна, ведь правда? Чем больше я рассматривал его, тем больше мне хотелось быть собой, не притворяясь. Нечасто встречаешь что-то хотя-бы примерно такое же безупречно идеальное, как этот мужчина, и предсказуемо хочется этим обладать. Но мне расслабляться нельзя, это не приводит ни к чему хорошему. Его действия, признаюсь, были неожиданными. Я даже испугаться успел, точнее вздрогнуть от неожиданности, когда он ловким, змеиным движением скользнул ко мне и вжал собой в сидение, впиваясь в рот. У него была очень гладкая кожа и теплые, но жесткие губы, - я почувствовал их после того, как смог вдохнуть. Реагировать на действия клиента нужно правильно и аккуратно, давая ему то, чего он ожидает. Но сейчас я даже не успел сориентироваться и среагировал от себя, не притворяясь - дернуться возможности не было, я напрягся сначала, инстинктивно пытаясь защититься, а потом глянул в темные глаза с расширенными зрачками и обмяк, подался, подтверждая его заявление, обозначающее кто тут хозяин, приоткрыл губы, отвечая на грубый поцелуй. Осторожно отвечая, робко, будто спрашивая - нужно ли вообще отвечать. Или ты предпочитаешь тех, кто сопротивляется? Когда контакт губ был прерван, он не отодвинулся ни на сантиметр, продолжая смотреть прямо в глаза, гипнотизируя взглядом. Я чувствовал грудью, как бьется его сердце, и мое трепыхалось в такт. И еще казалось, что он не дышит, в то время как мое теплое дыхание щекотало его лицо. Я разволновался, что было странным и нетипичным. Ответить хотелось честно, но язык сам собой произнес привычную фразу: - Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Только если это не испортит мой внешний вид. Хочешь.. здесь? Вильхельм - Я бы натянул тебя, как перчатку на свои пальцы, только вот смазки под рукой нет. А как твое имя, очаровательное создание? Мне хотелось бы, чтобы юноша бился, как мышонок, пойманный котом. Удары ногами были совсем жалкими и слабыми, напоминая агонию уже использованной жертвы.... Подержав юношу еще немного, я отпустил его, возвращаясь в вертикальное положение, и тут же встал, открывая дверь перед блондином. Я подал ему руку, помогая ему подняться. Перед ними был двухэтажный особняк, постройки примерно конца сороковых годов. - Пошли. Я провел гостя мимо цветочных клумб по мощеной дорожке, отворяя лакированную дверь. Этот дом и этот сад были наполнены самыми разными, и далеко не безобидными тайнами. Однако внутри все было обставлено с аристократическим шиком, чего только стоили бархатистые занавески шоколадного цвета, такие же ковры и кремовые занавески на окнах. - Присаживайся. - Я снял перчатки, пальто, и помог снять Метту свою верхнюю одежду. - Сейчас я почти не держу прислуги, на это есть причина. Я сообщу тебе ее, если пожелаешь, но позже. - Включил электронный камин, затем присел рядом с блондином. - Желаешь что-то выпить? Или сразу разъяснишь мне свою ценовую политику? Я смотрел на элитную шлюшку, коварно улыбаясь. Метью Ого, а наш аристократ умеет словом припечатать. Натянул как перчатку.. При этих словах мне подумалось, что сравнение весьма подходящее, потому что меня уже две недели как никто не "натягивал" и такая забота (неясно, правда, о ком) была как нельзя кстати. У меня было множество имен на такие случаи, определить, какое могло бы понравиться клиенту - дело нехитрое, но как-то вышло так, что мой язык сам произнес мое собственное и вполне настоящее имя. Это мне совершенно не понравилось, но менять что-то было поздно. Первый тревожный звоночек - Мэтт, возьми себя в руки. Очевидно книги не врут, и воспитание у таких людей в крови. Когда он помог мне выбраться из машины, я почувствовал себя чуть ли не принцессой. Особняк выглядел внушительно, красиво, как и сад, обнесенный тонким кованым забором. С первого взгляда было видно, что за садом тщательно ухаживают - идеально постриженные кусты, выровненные клумбы, извилистые дорожки, выложенные белым камнем. Здесь не хватало красивой молодой женщины, что прогуливалась бы по аллейкам этого чудесного места, а после пила чай у камина и держала за руку хозяина дома. Зато сегодня здесь был я и за руку и прочее подержу его тоже я. Даже чая не нужно. Переступив порог, я слегка замешкался, вместе с теплым воздухом дома меня окутало странное чувство. Сродни легкой тоске или обреченности. Откуда оно взялось - непонятно, но я отогнал его, как надоедливую мошку. В доме было все именно так, как я себе и представлял. Осматривался я с удовольствием, отдав хозяину куртку. Единственное, что меня удивило, так это электронный камин. Будь у меня такой дом, обязательно, непременно был бы самый настоящий, живой камин. Обязательно пожелаю. Я узнаю о тебе как можно больше, насколько это будет мне позволено. Любопытство - мой конек. Пусть эти сведения мне никогда не пригодятся, но я все равно хочу знать. Запах парфюма, который я уловил еще на улице, еще когда не видел даже его лица, стал тоньше и мягче, раскрывшись в тепле дома. В глазах моего собеседника плясали насмешливые искорки, он разглядывал меня очень пристально, как будто ощупывал взглядом. Что ж, это твое право. Я не отказывался, если предлагали выпить, особенно если не очень нравился клиент, но именно в этой ситуации я хотел сохранить трезвость рассудка и прочувствовать каждый момент как следует, полноценно. Чуть придвинувшись к хозяину, совсем немного, так, чтобы чувствовалось тепло кожи, я потянул с ответом, покусал губы, вернул взгляд, вздрогнув ресницами и снизив голос на два тона, ответил полушепотом. - Сразу. Если ты хочешь меня до утра, то это стоит полсотни. Если у тебя есть особые... пожелания, то цена удваивается. К категории "особые" относятся разные вещи. Если ты захочешь меня ударить. И не один раз. Если ты захочешь меня связать так, чтобы это причиняло боль. Или если тебе придет в голову окунуть меня головой в воду и держать там до тех пор, пока я не начну терять сознание. Говоря все это, я смотрел, как постепенно темнеют его глаза. Признаюсь, у меня мурашки от этого шли по спине и шее, но как же это заводило. - Теперь ваша очередь, хозяин, - последнее слово произнеслось с нажимом и едва уловимой иронией, я подхватил его линию полушутливого общения. - У вас есть какие-то особые пожелания? Я могу вас касаться? Или мне стать невинной сопротивляющейся девственницей? Вильхельм - Как тебе мой сад? - Я пожирал взглядом роскошную шлюшку. Тот до боли напоминал мне Леонарда, первую любовь. Этого предателя, которого я ненавидел всею душой и до сих пор любил и не мог забыть, как ни старался. О, как дорого бы отдал за возможность достать труп любимого из могилы в саду, оживить, гневно посмотреть ему в глаза, отчего юноша, скорее всего, потупился бы. А затем ударить парня по лицу, снова и снова, самозабвенно избивать, наслаждаясь болью и слезами ангелоподобного мальчика из моего детства. Нагнуть и насиловать прямо на могильной плите, ощущая дрожь поломанного тела, переходящую в конвульсии... И вот, он тут. Как же я счастлив видеть перед собой юношу, максимально похожего на мою первую любовь. Это шанс воскресить ту страсть, ненависть, ревность и боль, которые сделали меня убийцей много лет назад. - Это большие деньги. Надеюсь, ты их заслужишь. Ведь ты будешь делать для меня все, что мне захочется? Не так ли? - усмехнулся я своей тонкой коварной улыбкой, с которой отправлял на тот свет представителей древнейшей профессии. - Могу ли я причинять тебе боль и оставлять следы от шлепков? - Не отрываясь, я смотрел на роскошную кожу, немного смуглую, без следов какой-либо болезни. Эти соблазнительные юношеские спины... как они манили... - Надеюсь, ты не обременен моральными принципами? Я буду называть тебя Лео, Леонард. Ты похож на моего бывшего, - я раскрылся. - Много ухаживаешь за собой? - поинтересовался, не отрывая взгляда от обнаженного тела. - Мне понравилась идея про утопление. Я согласен. Потянувшись, чтобы поцеловать юношу, я прижал его к дивану, касаясь снова желанных "лепесточков", начиная раздевать шлюшку. Прикоснулся пальцами к губам юноши, кладя другую руку на его плечо. Спускаясь ниже, ощупал сосочки и живот, скользя по желанной поверхности. - Сколько лет ты торгуешь собой? - Ну разумеется, он не заразен, можно и пренебречь презервативом. А вот смазку явно придется принести. Эта дорогая шлюшка не даст порвать свою рабочую дырку. Дешевых наркоманов я уже испробовал, заставляя их вылизывать свою обувь, терпеть побои, матерную ругань, жесткий секс и много чего еще. Конечно, я желал большего, как всякий маньяк, убивший хоть раз. Я надавил левой рукой, проникая пальцами в прекрасный рот. Пусть считает, что это знакомство. Прикоснувшись пальцами к пуговицам на рубашке, я начал их медленно расстегивать. Впереди была вся ночь, ни минуты из которой мой прекрасный гость не уснет. - А еще я буду тебя оскорблять. Это особенно возбуждает. По рукам, блондиночка? Услышав ответ юноши, я повалил его на диван, ложась сверху и впиваясь в губы Метью поцелуем, закрывая глаза и горячо выдыхая в шею партнера. Теперь мне явно представлялся Леонард, когда солнце наполовину село, оставляя своими лучами золотистый отблеск на всех предметах. - Второе мне предпочтительнее, пожалуй. Метью Интересно, что он ожидал услышать в ответ на свой вопрос про сад? Да и что я мог ответить? Сад был прекрасен, несмотря на время года там еще цвели осенние цветы, мне подумалось, что и сад и дом под стать хозяину. Ответ был честным, хоть и очевидным - сад красивый, как ты. Он действительно был красив, завораживающий почти готической красотой, похожий на персонажа из книги про вампиров или демонов. Пришло в голову имя "Кристиан", что-то я такое читал давно. Но вместе с тем, что его красота привлекала, она была потусторонней, здесь можно было бы привести пример мотылька, летящего на огонь - манит, но погубит. Выдохнув, я разогнал все эти фантазии, оставив лишь приятное ощущение его близости. Все, что тебе захочется, абсолютно все. И, знаешь, я думаю, что мне все это понравится. О том, что все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой, я не подумал. Очень не хотелось. Он даже улыбался пугающе. Его улыбка что-то обещала, чего я пытался понять и чувство чего-то неизбежного снова мягко потрогало сознание. - Да, ты можешь. Если хочешь, я буду умолять тебя оставлять на мне следы. Мысль о том, что мне действительно этого бы хотелось, пришла в голову вторым тревожным звоночком. Но это все действительно было похоже на сказку. Вот только в сказках не трахают мальчиков. - Нет, молочные ванны я не принимаю, если ты об этом. У меня все пока еще от природы. Мне могло бы быть совершенно все равно, как бы он стал меня называть, но я сдал свое настоящее имя и это кое-что значило, а он заменил его на удобное себе. Это не расстроило - я не могу себе позволить таких чувств - но затронуло. Бывшего. Вот в чем дело. Тепло изящного тела окутало вместе с осторожными ласками. Прикосновения были осторожными, мягкими, хотелось потянуться за этими руками, подставиться, прикоснуться в ответ. Пальцы задели чувствительные места, задели колечко в соске и внизу живота тут же отозвалось теплой тяжестью. Мое слабое место, самая эрогенная зона, когда я вставил туда колечко, они стали еще чувствительнее. Я привык отвечать на этот вопрос, его задают часто и удивляться или запираться не имеет смысла. Деньги за секс я начал брать всего год назад, узнав, благодаря тому мужчине, что любимое занятие может еще и приносить доход. В целом мне, можно сказать, везло: самое неприятное, что меня заставляли делать - это стоять на коленях на мелких рассыпанных по полу шариках - это было мучительно настолько, что я в конце не выдержал и разревелся от боли и безысходности, умоляя это прекратить. Никто не избивал меня и не мочился на голову, как рассказывали мои "коллеги по цеху" про себя. Все "особенные пожелания" сводились к тому, что меня просто шлепали или заставляли ползать на четвереньках и выполнять команды. Да и было то это раза два. - Год. Завтра будет ровно год. Я вдруг вспомнил, что именно пятнадцатого октября я получил первое "вознаграждение". Пальцы мягко толкнулись в рот и я приоткрыл губы, впуская их - это было как-то... слишком интимно и чувственно, учитывая, что я позволил себе отпустить свои собственные эмоции с этим принцем, он потрогал меня внутри, уверенно потрогал, как трогают свою вещь, и у меня непроизвольно залились краской щеки. Оскорбляй. Господи, что угодно за эти нежные руки и за тебя рядом. Ты слишком прекрасен и не за твои деньги я сегодня позволю тебе делать со мной все, что вздумается. Он был как порыв ветра - сначала неспешное, медленное изучение, а потом внезапно близко, горячо, дурманяще-душно. Конечно, предпочтительнее. Это пробуждает азарт, не так ли? Я хорошо тебя понял, красавчик. Поэтому, когда жесткие губы смяли мои поцелуем, я уперся ладонями ему в грудь и попытался оттолкнуть, задышав тут же часто. Вывернуться не получалось - гибкое и сильное тело прижимало к дивану, и я затрепыхался, пытаясь высвободиться. Это разволновало еще больше и я сам того не ожидая, включился в игру, как будто в реальность. Вильхельм - Да, я хочу. Я улыбнулся, проводя по животу юноши, легонько потянув его за колечко в животе. - Подожди немного... Я поднялся по лестнице и скрылся в своей спальне, чтобы принести наручники. Перевернув новоявленного Лео на живот, я заключил его тонкие запястья в стальные объятия. - Ласка закончилась, красотуля! - Я спихнул Метью с дивана на ковер, занимая его место. - Ну-ка, быстро встал на колени! Я взглянул еще раз в глаза юноши, такие красивые... но он всего лишь шлюха... Я размахнулся и ударил его по лицу, награждая звонкой пощечиной. Метью Сожаление от того, что исчезла приятная тяжесть тела, было очень явственным, но ждать пришлось недолго. Я не слишком ломал голову над тем, что он принесет, он озвучил все предельно ясно, и я не удивился, когда вокруг запястий сомкнулась холодная сталь. Я пошевелил пальцами, пробуя предел свободы - руками почти невозможно было двигать: цепочка, соединяющая браслеты была короткой. И приземление на пол не из приятных, но сгруппироваться я успел, чтобы не больно шлепнуться. На колени? Попробуй заставить меня, я же вижу, ты хочешь. Пощечина обожгла щеку, голова мотнулась и резкий выдох вырвался с коротким стоном. - Ох... Изящная холеная рука била не тяжело, но хлестко и остро, так, что на глазах выступили слезы и по лицу пополз жар от удара. Теперь я не смотрел ему в глаза, пытаясь сидя отползти, чтобы не подчиниться резкому приказу. И запоздало пришла мысль о том, что я не спросил, как его называть. Как обращаться, умоляя о пощаде? Или о продолжении? Вильхельм - Все хорошо, Метью? - Я провел рукой по светлым волосам. - Кажется, я не представился. Меня зовут Вильхельм. Больше тебе знать незачем. Намотав волосы красавца на руку, я подтащил его к себе. Хорошенькое личико. Такое редко можно встретить, поэтому обычно я не смотрю в лицо этим поганым существам. Предпочитаю разглядывать их волосы. - Тебе нравится, малыш? - Я размахнулся и ударил посильнее по другой щеке. Метью Этот контраст от жестоких действий и ласкового, участливого голоса продирает не хуже дорожки кокса. Ледяным по спине и в животе в узел. Мне бы по-хорошему отгородиться от эмоций и выполнять то, что должен за обещанную плату, но я не могу играть роль, приходит в голову строчка из песни "это не любовь, он просто был очень". Так вот, он очень. У меня, наверное, едет крыша, раз я позволяю себе чисто, не притворяясь, реагировать на его действия. Я пробую, но не получается назвать его по имени; жесткая и уверенная рука сгребает волосы, больно натягивая, и мне снова прилетает, еще больнее, чем в первый раз. Теперь у меня даже отклониться нет возможности и я только задыхаюсь от удара, хватая губами воздух. Слезы практически брызгают из глаз и я зажмуриваюсь, чтобы не сдать позиции еще не приступив к главному. Когда я открываю глаза, передо мной совсем близко его лицо с почти черными глазами, близко, ноздри подрагивают в предвкушении возбуждения, и мои мокрые глаза и красные от ударов щеки как катализатор. Говорить получается только со второго раза, шепот срывается. - Лео. Вы сказали, меня зовут Лео.. Оказывается, эти тонкие, изящные пальцы могут причинять боль. Я хорошо помню, что ты хотел и поэтому опускаю глаза, прерывисто вдыхая. - Пожалуйста.. Вильхельм.. Пожалуйста, не бей.. Я возвращаю взгляд обратно в темные глаза, но мольба там не поставленная в игре, она искренняя. Он назвал меня по имени. Не так, как придумал заранее. Он сейчас бьет не своего "бывшего". Он бьет меня. Вильхельм Действительно, почему я вышел из роли? Может, потому что не успел ее задать как следует? - Лео. - Я погладил его еще немного, как животное, ловко вытер слезинки. - Нет. Ты заслуживаешь боли. Я размахиваюсь и бью блондинчика ногой в живот, продолжая держать за волосы. Они так красиво ниспадают, те, которые слишком коротки, чтобы обмотаться вокруг моей руки. Он так забавно дрогнул. - Лео... - Я вспомнил моего мальчика, когда мы с ним были еще не знакомы. Эта шлюха так похожа на него, даже не внешностью. Какой-то виктимностью, оттенками характера, поведением. Метью Какая обманчивая штука - опыт. Он подсказывал мне, что по сути ничего страшного мне не грозит и выдержать можно всякое. Главное - абстрагироваться от происходящего и воспринимать его как что-то нереальное, ненастоящее. Как игру. Это работало до данного момента. Я думал, что готов ко всему, пока после обжигающих ударов по щекам я не почувствовал, что такое вполне настоящая боль. Она бьет в эпицентр, ослепляет мозг и тело, как удар током, а потом разливается от живота вниз и вверх, охватывая каждую клеточку. И все бы ничего. Терпеть можно было бы, если бы не маленький нюанс - я не знаю, чего ждать дальше и мне становится страшно. Липкий, противный страх окутывает сознание и заставляет пальцы задрожать. Мне хочется свернуться в клубок, упасть на пол и защититься, но красивые пальцы крепко держат волосы, от удара я задыхаюсь и поджимаю колени, сжимаю ладони так, что ногти впиваются в кожу - только бы перетерпеть. Господи, что же дальше? В голове проносится, что нахрен такие деньги нужны, но полубожественное создание, желающее моих страданий, гипнотизирует не хуже змеи. Дышать, дышать. Дышать получается сорвано и прерывисто, я заставляю себя собраться - ведь мы только начали, а я сказал, что позволю все. Он как маньяк повторяет имя своего бывшего и я понимаю, что мне придется сегодня заплатить за все его грехи. Все шлюхи немного психологи, но у меня нет времени рассуждать, я на голых инстинктах сейчас способен пытаться его разжалобить, с усилием подняв голову и испугавшись еще больше, заглянув в беспощадную сталь глаз. - Это очень больно... Пожалуйста... Я сделаю все, что ты хочешь, прошу тебя. Все сделаю, только не надо так.. Вильхельм Я усмехнулся, глядя на это хорошенькое личико. - Какой ты жалкий... Я схватил "Лео" за волосы, приподнял и швырнул на диван, к себе на колени. Провел рукой по спине юноши, задерживая пальцы на ремне его брюк. - Страшно? - Я расстегнул ремень, ширинку, стягивая с блондина штаны. Показалось его прелестное нижнее белье, также безжалостно стянутое. Я поиграл немного в руке его трусиками. - Открой ротик, милый... - Я провел пальцами свободной руки по шейке юноши, затем по его губам. Едва он исполнил мой приказ, я запихнул его же белье в рот шлюхи и ткнул его лицом в диван, тут же размахиваясь и шлепая Метта по ягодицам. Пока все ласково и довольно невинно, хотя я хочу сделать гораздо больше. Небольшая пауза - и снова удар. И снова. И еще. - Получай, шмароебина! - Шлепки все сильнее и агрессивнее, кожа парня краснеет. Я останавливаюсь, вытаскивая трусы изо рта блондина и отшвыриваю их в сторону, поднося два своих пальца к губам. - Оближи, Лео. - Вставляю в рот жертвы. - Маленький уебок, готов получить свое наказание? Резко пихаю в дырку, наслаждаясь стонами блондина, его растрепанными кудрями. - Вставай. Пошли в спальню. Метью Ну конечно. Унижения. Будешь вытирать о меня ноги? Давай. Наслаждайся. Ты же заплатишь завтра. А я уйду и буду пытаться забыть о том, что ты, такой прекрасный, подтвердил мои догадки о том, что тебе было необходимо выместить свою боль и обиду. Возможно ты оставишь на мне синяки и кровоподтеки, которые все равно пройдут. Но пройдет ли твоя боль? Или я просто очередная доза? Да, мне было страшно. Когда ты ударил ногой в живот, я приготовился к тому, что ты, возможно, будешь меня жестоко избивать. Нужно иметь либо действительно непреодолимое желание делать больно, либо одержимость, чтобы просто взять и ударить человека. Я пробовал и не смог. А вот так: беззащитного, открытого ударить - жестоко, больно, - да еще и наслаждаться этим, - а я вижу, что тебе нравится - это страшно. Теперь важен каждый момент - джинсы и белье снимаются как последняя защита, теперь я как улитка без панциря - уязвим со всех сторон. Но я должен выполнять все, что ты скажешь, поэтому я послушно открываю рот и тут же сухая ткань наполняет его, блокируя дыхание. Ничего, я могу дышать носом. Могу, пока меня не вжимают лицом в шикарный кожаный диван. И опять эта хлесткая рука обжигает теперь ягодицы - дело, вроде, привычное, но я вздрагиваю на каждый удар всем телом, ощущая давление колен на живот. Оближи? У меня во рту сухо от импровизированного кляпа, но я старательно облизываю подставленные пальцы, как послушная собака. Я ведь твоя шлюха на сегодня, так? И должен выполнять приказы. Милый, я бы даже испытал удовольствие от того, что такой красавчик меня хочет, но твой пинок загнал меня в угол страха и я теперь жду самого худшего. Ты бьешь больно. И я боюсь. Неожиданное вторжение заставляет застонать, я сжимаюсь инстинктивно и свожу ноги. Еще раз, снова ты проникаешь внутрь, как хозяин, и заставляешь вновь почувствовать себя вещью. Почему именно с тобой это так унизительно? Лестница наверх в спальню едва ли не самый длинный путь в моей жизни. Совершенно обнаженный со скованными за спиной руками я поднимаюсь, ведомый твоим лишь взглядом, послушно, молча. Я чувствую тебя спиной. Спальня большая, и действительно в бордовых тонах. Я бы восхитился тобой и твоему чувству тяжелой классики, если бы не было так жутко. В нерешительности я замираю посреди комнаты, распущенные теперь волосы щекочут плечи и я, рискуя, разворачиваюсь, чтобы взглянуть тебе в глаза. Вильхельм - Умница. - Я поднимаюсь вслед за шлюхой, сверля его взглядом. Мне еще есть чем его удивить. Эта комната - одна из самых роскошных в доме. Однако - голая шлюха - Это как-то не интересно. Нет загадки, что ли. - Надо бы тебя приодеть, малыш. - Я уже даже не называю имени Лео, ведь в жизни я его не тыкал. Мы обходились без имен. Они были не нужны нам, мы обходились без слов. Помню, как он клал свою голову мне на плечо... Это было так здорово... Чувствовать тепло этого маленького существа, когда он еще был совсем невинный, пока его не сожрала та блондинистая идеальная стерва, в которую он превратился. Конечно, мне никак этого не вернуть, даже с детьми. Я-то изменился. Сотлел сам, загубив свою душу. - Повернись. - Я открываю шкаф, извлекая оттуда наряд, который доверяю далеко не каждому, кто оказывается в этом доме. Этому Метью определенно повезло, ведь других я бью сильнее, грубее, безжалостнее. А этот не такой, нет. Дорогая, любимая игрушка, длинноволосая Барби, только живая. Стан юноши я заключаю в корсет, жестко зашнуровывая, чтобы как можно сильнее выделить неестественную талию. - Лео, милый, ты можешь вздохнуть? - Я прикрываю бедра парнишки черной шелковой юбочкой, прикрепленной к лифу. Затем извлекаю чулочки и протягиваю шлюхе. - Надевай. Все остальное в облике юноши меня вполне устраивало. Никакие пушистые ушки, хвостики и прочая ерунда сюда бы не пошли. Может, украсить его ошейником? Нет, тогда я не смогу целовать его в шейку. А покусать? Нет, он, кажется, запретил. Хотя, если он мне понравится, я возьму насовсем эту куклу. - Ложись на кровать. На живот. - Я достаю из ящика стола смазку, как и обещал. Сам я остался в черных брюках. Не облегающих, но и не слишком широких, и темно-зеленой рубашке. Так во мне и не признаешь душевнобольного, я становлюсь таким только когда вхожу в раж. Я задрал эту юбочку, оглядывая отшлепанного Метта, затем нанес смазку на дырочку парня и втиснул в него сначала один раз, затем другой палец, довершая начатое. Метью И снова этот контраст - после жестоких ударов ласковое "малыш" царапает слух, буквально раздавливает морально. Я чувствую, как сознание непроизвольно, неконтролируемо реагирует на эти переходы, хочется вернуть те мгновения, когда он просто гладил, спрятать лицо на плече, прижаться и не ждать больше в этом страхе, что будет больно снова. Конечно, ты даже оденешь меня по своему безупречному вкусу в то, что по твоему мнению мне подойдет. Ткань прохладная, шелковая, она плотно прилегает к телу, уверенные пальцы резко дергают за шнурки и жесткий каркас сдавливает тело, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Я просто подчиняюсь твоим приказам и направляющим движениям - послушная кукла, которую переодевает хозяин. - Могу... Ответ звучит тихо и неуверенно, потому что я на самом деле не уверен - могу ли я вдохнуть. Но очень сомневаюсь, что может что-то измениться. Юбка такая короткая, что едва прикрывает ягодицы, щекочет легкими прикосновениями. Вызванная скрывать, она обнажает еще больше, как будто издевается, оставляя полоску кожи над чулками открытой. Ушибленный живот все еще отзывается глухой болью, когда я ложусь на кровать, как было приказано. Наверное, будет синяк... И вопрос - один ли? Про свое тело я знаю все прекрасно и то, что оно сейчас отзывается тянущим, несильным пока еще возбуждением - для меня не сюрприз. Я извращенная сучка и сам перед собой я легко признаюсь, что меня возбуждает вот так лежать лицом вниз, чувствуя, как пальцы задирают тонкую ткань юбки, открывая горящие от шлепков ягодицы. Хорошо, что положение позволяет это скрыть, по оговоренному сценарию я должен быть невинной напуганной овцой, и уж точно не получать удовольствие от процесса. Хотя, если ему придет в голову ударить меня снова так же больно, то желаемый эффект будет достигнут сам собой. Прикосновения пальцев в прохладной смазке к нежному, чувствительному месту заставляют вздрогнуть и тихо застонать. Ощущения не слишком приятные, но нужно просто расслабиться, заставить себя расслабиться, но у меня не получается и я зажимаюсь еще больше, стискивая собой его пальцы внутри. Вильхельм Я присел рядом с моей роскошной жертвой, собственнически поглаживая ее тело и пропуская пальцы, словно щупальца Ктулху, внутрь смазанного и растянутого тела, сначала один, затем другой и третий, стремясь ввести всю кисть, чтобы она погрязла в податливом шмарином теле. - Бедный мой мальчик! - Я чувствовал, как упираются мои пальцы в мышцы юноши изнутри, и это только возбуждало. Я нагнулся над подрагивающим телом жертвы, ставя руки на спину блондина и вдавливая его в постель. Мое дыхание, дыхание психопата обжигало холку юноши, где торчали отросшие светлые завитки. Прикоснувшись губами к теплой, самую чуть-чуть влажной кожице, я слегка лизнул ее. Я снова прикрыл глаза, вспоминая свою первую любовь. Чем только мы не баловались за закрытыми дверями, пока суровый герр Эдельштайн, папенька мой, разбирался с бумагами и подчиненными, наивно полагая, что его младший сын растет примерным и послушным ребенком... Это было много, много лет назад, так казалось мне... Узкие ножки моего двенадцатилетнего любовника, послушной шавки, готовой на все ради барского сыночка... впалый живот, кукольные голубые глаза, светлые, немного вьющиеся волосы... Одна небрежная фраза, одна глупая шутка положила конец этой любви, сделала непримиримых врагов из влюбленных, сделала убийцу из заботливого и любящего... Я всегда был собственником. Метта это касалось напрямую. Он являл собой живой испорченный фетиш, ему грозила смертельная опасность. И вот, ногти углубляются в кишку, давя на простату и угрожая покалечить шлюшонка. - Больно, милый? А? - С садистской улыбочкой на устах спросил его я. Взявшись другой рукой за скованный член пленника, я сдавил его, сначала игриво, затем уже жестоко. - Я обожаю фистить смазливых шлюшек. Они одеты как... Ну, ты помнишь. Правда, здорово? Метью За все то время, что я исполнял прихоти разных желающих, в моей заднице побывали разные вещи: от всевозможных вибраторов до пробок-хвостиков, шариков, пальцев, даже языков. Но ничто из этого не превышало размеров обычного среднестатистического члена. Если выражаться циничным языком шлюхи - свое сокровенное место я берег, не позволяя ни растягивать его сверх меры, ни как-то повредить. Поначалу, когда я панически зажимался, было неприятно. Но мой мучитель не торопился, поступательными движениями проникая в меня, растягивая и дразня. Мягкие поглаживания успокаивали и расслабляли, от коснувшегося шеи дыхания по коже побежали теплые мурашки и я долго выдохнул, расслабляясь. Как выяснилось - напрасно. Эти его гладкие, ухоженные ногти впиваются изнутри в гладкие мышцы, это больно и сразу, немедленно очень страшно. Так, что я вздрагиваю и непроизвольно развожу ноги, ища хоть какую-то опору, и замираю в страхе совершить неверное движение, которое мне же может и навредить. - Даа, да, больно! Я захлебываюсь всхлипом, неразборчиво отвечая, умоляюще, часто-часто дыша. Противно мелко дрожит под напряженными коленями, я мысленно умоляю его не делать этого. Как далеко он может зайти? Мне первый раз сейчас пришло в голову, что он может оказаться кем угодно. Эта мысль заставляет мучительно сглотнуть, а потом вскрикнуть высоко, жалобно, снова от боли. Вскрикнуть и завыть, потому что безжалостные руки сдавливают так, что темнеет в глазах. И сквозь вой я слышу, что прошу уже вслух, плохо понятно, задыхаясь "пожалуйстапожалуйста, не нааадо". Вильхельм - Больно тебе? Оооо, еще как больно... - прошептал я на ушко парня, упиваясь болью блондина. Сейчас я видел перед собой предателя из своего прошлого. - Знаешь, это как груша... Такая пытка... Согрешивших парнишек приковывали за руки и за ноги, чтобы они не могли пошевелиться. - Ослабляю хватку. - Правда, прелесть? Затем в их грязные грешные дырочки совали такую штучку, наподобие члена. Но самое интересное впереди... палач крутил рукоять, и этот металлический цветок раскрывался, очень медленно и неумолимо, разрывая все, все на своем пути! Я шептал сладким голосом на ушко Метта, и когда заговорил о раскрытии пыточного инструмента, параллельно сам начал раздвигать свои пальцы в кишке юноши, преодолевая сокращение стенок. - А знаешь, как плакали и кричали эти бедные мальчики? У кого угодно лопнуло бы сердце от жалости к ним... но раньше к меньшинствам никакой терпимости не было, уж и большинства там не очень-то уважали, вот такие дела... А ты у меня послушный, а? Не хочет Лео цветочек в попку? Лео подставлял ее многим ребятам... Лео испорченный мальчик? А? - Я издевательски обратился к несчастному пареньку. - Я не люблю испорченных мальчиков. Я их наказываю. Жестоко наказываю. - Я опять ослабил давление, немного выскальзывая из ануса, чтобы не разорвать внутренности юноши. - Один мальчик-красавчик, похожий на тебя, добился любви Вильхельма и предал его. - Перешел полностью на издевательства. - Знаешь, что с ним было? Он лежит теперь в самой красивой могиле... Под белыми мраморными плитами и надгробиями. Но он попал туда не сразу... Если ты спросишь меня позже об этом, я буду тебе очень признателен... Метью Он не просто так спросил. Не на всякий случай - может ли он делать мне больно. Он собирался делать больно. И он будет. И мне придется все это вынести. А в том, что мой сегодняшний владелец проявит фантазию, я не сомневался - то, как он ударил еще там, внизу, определило последующие события, открыло резную шкатулку с сюрпризами, выстланную ярко-алым, цвета крови, бархатом. Она наверняка у него полная этими сюрпризами, и сегодня они все мои. Он даже издевался изящно, красиво. Можно было бы представить себе, как темноволосый красивый господин склоняется над распластанным на кровати юношей, ласкает его, нашептывая бархатным голосом на ушко что-то. Можно было счесть это красивым, так оно и было. Но вот только юноша был вытянут в струну от напряжения и страха, его тело мелко дрожало, вынужденное впускать в себя безжалостные пальцы. Голос мучителя мягко щекотал ухо, окутывая сладким дурманом, а ужасы, которые тот рассказывал, заставляли голову идти кругом. Я знал, о чем он рассказывает: в парижском музее орудий для пыток я видел эту самую грушу, признаться, именно она потрясла больше всего. Но то, как он говорил, как прикасался при этом, заставляло сникнуть, поддаться этому мороку, согнуться и окончательно отдать себя на растерзание, втайне желая этого, чтобы прекрасные ухоженные руки причиняли боль, мучили. Ослабление хватки позволяет выдохнуть, хоть на секунду. Пальцы дрожат. Губы дрожат, ресницы, мокрые, тоже дрожат. Самым невероятным образом все эти слова, что он нашептывает - они кружат голову и заливают обжигающей краской лицо, меня бросает в жар и я судорожно выдыхаю, когда пальцы изнутри перестают давить так, как будто сейчас разорвут меня. Смысл того, что говорит Вильхельм медленно доходит до понимания и заволакивает липким страхом. Нет, этого не может быть, это не может быть правдой. Но что-то подсказывает мне, что это именно правда и есть. Но я не имею права отклониться от договоренности, от того, что я должен просить его о наказании и, сморгнув слезы, я вымучено всхлипываю и шепчу в ответ: - Да, я испорченный. Прошу, накажите меня, я был очень, очень плохим. Слова даются с трудом, учитывая то, что я после этого получу, достанется мне по моей же просьбе. Я обязательно тебя расспрошу об этом, потому что ты хочешь этого. И, кажется, я хочу этого тоже. Вильхельм - Сразу бы так. Вытащив слегка испачканные в дерьме блондинистой шмали пальцы, я тщательно вытер их двумя влажными салфетками, затем выкинул их в мусорное ведро под столом. В этом один из главных недостатков секса - выделения и жидкости, ходящие по сосудам этих живых кукол. Похоть, обычно, всегда затмевает отвращение. Его не было только к Лео. Настоящему. Фальшивки всегда будут противны, пока я не приведу их в должное состояние, дабы они могли полностью услаждать мой взор. Я вынул из шкафа плеть. Там я хранил всю свою коллекцию пыточных агрегатов, за исключением колодок и еще одной плети в подвале. Да еще набор охотника в авто. Мой взгляд задержался на большой драгоценной шкатулке из чистого золота, стоявшей в соседнем шкафчике со стеклянной дверцей пониже уровня моего взгляда. Там я хранил локоны всех моих любовников, жертв. Это было настоящее произведение искусства, семнадцатый век. Дно ее было отделано красным бархатом, крышечка и бока - различными драгоценными камнями. Размеры равнялись примерно двадцать пять на сорок сантиметров. Я купил ее на аукционе много лет назад в дар Леонарду на его совершеннолетие, отвалив баснословную сумму. Поистине, королевский подарок, который я так и не смог преподнести моему парню. Он просто не дожил... - Готов, сладенький? - Смотрю я на тело, разметанное по моей постели на бордовом одеяле. Я встал рядом с юношей и поднял руку, сжимая кожаную рукоять. Секунда, и ранящие жесткие лоскуты опустились на спину "Лео". Я счастлив. Метью Долго гадать о том, что меня ожидает, не пришлось. Мягкое шуршание кожаных полосок было мне знакомо и тонкий, острый запах выделанной кожи тронул обоняние. Это можно терпеть, я знаю по опыту. Смотря как будет бить эта изящная рука. Но это все же не ногой в живот. Все, что мне доставалось ранее, с использованием вот таких девайсов, было не больше, чем создание атмосферы и предварительные "ласки", чтобы разгорячить тело и сделать податливым и послушным. Интуиция подсказывала мне, что с Вильхельмом будет иначе. И даже лежа лицом вниз и замирая от страха в предвкушении новой боли, я поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть его таким. Удар пришелся неожиданно, хоть я и ожидал его все эти мучительные секунды. Он опустился на кожу над корсетом, рассекая ее острой, обжигающей болью, которая полоснула спину, вырывая из горла вскрик и медленно расползлась по телу. Ноги инстинктивно сжались, в попытке защититься, и мне пришлось закусить губы, чтобы приготовиться к дальнейшему. Я знаю, что будет очень больно. Так, что мне придется извиваться, пытаясь хоть как-то облегчить страдания, срывать голос в крике, принимая "заслуженное" наказание. Ни разу до этого момента я не чувствовал это так по-настоящему. Везде я играл роль, а сейчас все происходило взаправду. Бей меня, прекрасное создание, я отдам тебе все, до капельки - все мои крики, боль и страдания будут твоими, ты возьмешь это себе в своем полном праве. Вильхельм Моя плеть гуляла по спине юноши, нарушая все его табу. Получай, избалованный хорошенький мальчик. Получайте все! Вы можете дать мне, но полюбить не способны... Кожа Метта потихоньку покрывалась красными отметинами. Я готов был пожалеть ее, только не самого парня. - Тебе нравится, Лео? - Я приподнял голову блондина за волосы, чтобы посмотреть ему в лицо. Тут, словно по вдохновению, на меня находит осознание того, что я сделаю дальше. Я приставил рукоятку плети к губам шлюхи. - Облизни, - следует короткий приказ. Мне надоело с ним разговаривать. Да и с Лео, в общем-то, тоже. - Ты понимаешь, что это только начало? - Я убираю плеть, откладывая ее на столик возле стены. - Может, хочешь немного выпить? Здесь у меня есть немного минеральной воды. Я наливаю из графина в граненый стакан, специально, напоказ, чтобы вызвать у шлюхи жажду. Это новый ход. Метью Все когда-то бывает в первый раз. В первый раз ты пробуешь и определяешь - нравится тебе или нет. Что угодно, здесь можно привести в пример все, что придет в голову - начиная от глотка алкоголя или дорожки белого порошка, вдыхая который, ты словно замораживаешься, постепенно потом отогреваясь мягкой эйфорией. Или, вот, например, такая штука, как моментальные влюбленности. Это не серьезное чувство - это кратковременное очарование, оно захватывает и кружит голову не хуже той самой белой дорожки. Им было невозможно не очароваться, прекрасный момент чудесной, волшебной книги, герой романа для очень худых, пишущих стихи барышень. Его красота не была чистой и доброй, от нее тянуло холодом и пороком, запахом сырой земли и страшных секретов, но разве не это ли привлекает сильнее всего? Желание шагнуть в полный мрака мир, из которого вышло это существо, загубит тебя еще до того, как ты перешагнешь порог. Со мной происходит что-то страшное, боль взрывается в мозгу красными брызгами, с каждым ударом обжигая, невыносимо обжигая, заставляя вскрикивать все громче и громче, метаться, пытаясь уйти от очередного жестокого шлепка, но вместе с тем я начинаю плавиться, таять, загораться изнутри нестерпимым жаром и жаждой большего. Я не плачу, нет, хоть мне и больно. Те страдания, что рождаются внутри от беспощадной руки, они гораздо сильнее боли и они пожирают сознание, подчиняя, покачивая на волнах своей страшной силы. Мне нравится страдать, хотя я даже перед собой боюсь это признать. Когда тонкие пальцы сгребают волосы, я, смятый этими чувствами, едва могу сфокусировать взгляд. Дыхание тяжелое, частое, от ударов горят даже плечи, остававшиеся обнаженными после облачения в положенный вид. Я держусь, еще пока да, послушно выполняя приказ, язык скользит по плетеной поверхности, чуть касаясь прохладной кожи руки. Это благодарность чудному инструменту, лежащему в ней, так? Правда, во рту совершенно пересохло от тяжелого и частого дыхания. Его следующий вопрос я принимаю с ощущением тянущего страха - да, я подозревал, а вернее знал, что лишь начало. Но пока у меня хватит сил взаимодействовать с тобой, ты еще пока будешь видеть меня, слышишь, ты, чертов садист? Закусив губу, чтобы не вскрикнуть от боли в истерзанной спине, я изворачиваюсь и сажусь на этой роскошной кровати лицом к тебе, присаживаюсь на бедро, согнув ноги в коленях. Я знаю, как выгляжу сейчас. Растрепанные волосы рассыпались по плечам, на которых горят следы, оставленные плетью, припухшие, искусанные губы и слипшиеся иголочками ресницы - такое должно действовать на тебя, прекрасный принц зла, как красная шелковая ткань, что возбуждает благородного эль Торро на корриде. Но ты не похож на Торро. Ты, скорее, похож на гибкую, гипнотизирующую змею, готовую сделать смертельный бросок. Чистая, прозрачная вода с маленькими пузырьками светится в стакане, мне ее хочется сейчас очень, да и ты, похоже, это знаешь, ведь так? Что ты заставишь делать меня дальше? Чуть подавшись вперед, я односложно, чуть охрипшим голосом согласно отвечаю, я говорю: - Да, я хочу, - очень хорошо осознавая, что придется повторить это и не раз. Вильхельм Ну что, шмарина, больно? Плохо? Видно по твоему несчастному поебанному виду. То ли еще будет, родной. Я уже почти поверил в то, что мне удалось откопать со дна могилы мою неверную женушку, отмыть, причесать, приодеть, накрасить, пшикнуть духами пару раз, оживляя тело и заставляя распахнуть эти прелестные, слипшиеся от слез глаза. Я пью, жадно, напоказ опустошаю стакан вкусной воды, чтобы подразнить Лео, затем взглянул на него и медленно наполнил снова, но только наполовину. - Хочешь? - повторил я свой вопрос, подходя к юноше. Тут я замахнулся и выплеснул всю воду прямо в лицо юноше, громко рассмеявшись. Я унизил его как бы не сильнее, чем когда прочищал прямую кишку. - Освежись, малыш. Мне кажется, тебе жарко. Налил полный стакан и напоил парня по нормальному, держа его возле ротика Лео. - Этого хватит? У моей блондиночки долго еще не будет возможности выпить. Я достаю из ящика стола ножницы и подхожу к малышке, беря ее за волосы и срезая аккуратную небольшую прядку. Та исчезает в ящике моего стола, зато появляется черная липкая лента. - Ну-ка, посмотри на меня! - Рот юноши закрывает аккуратный черный прямоугольник, не давая вскрикнуть. Но мне мало, я хочу проверить. Я размахиваюсь и отвешиваю Метту новую порцию пощечин, опрокидывая его на кровать. Метью Пока у меня оставалась хоть какая-то возможность мыслить, я думал, чем же мое сегодняшнее положение особенно. Чем оно отличается от всех тех, что были до этого момента, до того, как я переступил порог этого роскошного особняка, следуя за его хозяином. Все те мужчины, которые платили двойную цену, чтобы иметь возможность унижать и причинять боль, они были ненастоящими. Я презирал их, молча, послушно выполняя все приказы. Все эти богатые отцы семейств, представительные джентльмены, которые потели и тряслись руками от вожделения и неверия в собственную смелость, когда таскали меня за волосы или били. Или пытались неумело унизить, следуя каждый по одному и тому же сценарию, выхваченному из дешевого порно или бульварной книжонки. Я смеялся над ними про себя. Всегда, каждый раз. Но только не сегодня. Он был настоящим. Это была не игра, он унижал и делал больно по-настоящему, он хотел этого, страстно хотел и это желание горело в его глазах, обжигая меня с каждым взглядом. Под ним я плавился, как свечка. Несмотря на то, что я подозревал, что предложенной воды мне не дадут, во рту и горле свело от предвкушения и спазм сдавил шею, когда он опустошил стакан бесшумными глотками. Подонок... Второй стакан уже почти перед моим носом и я до того ослаблен морально и на пределе, что при виде этого стакана у меня начинает сильнее биться сердце. Господи Иисусе, как же, оказывается, меня легко довести, мне стыдно за свою жалкую реакцию и я ощущаю некую благодарность за то, что мой истязатель ее не заметит. Первое мгновение я даже не понимаю, что произошло, а потом стыд и унижение захлестывают так, что я задыхаюсь от горячей, душной волны, зажмуриваюсь, и мне настолько ужасно, что я не могу открыть глаза. Его издевательский смех царапает и бьет не хуже плетки, я едва открываю глаза, вода слепляет ресницы и стекает по волосам, капает на покрывало и задравшуюся юбку. Взглянуть после этого на него - выше моих сил, поднять глаза я больше не могу. Новый стакан касается губ и приходит желание дернуться, отказаться, но пить хочется еще сильнее, а страх расплаты за непослушание никуда не делся. После всего, что он делал, пить из его рук едва ли не унизительнее всего того, что было, но я пью все равно, послушно, но так и не поднимая взгляда, едва не захлебываясь от еле сдерживаемых всхлипов. Калейдоскоп эмоций выматывает до предела и я не сразу понимаю, что он приближается с ножницами. Инстинктивно я хочу отпрянуть, но крепко держащая волосы рука не позволяет этого сделать. В его руке остается прядь моих волос и сердце ухает в холодную, темную яму - так делают психопаты коллекционеры, которые убивают. У меня получается только застонать от отчаяния и ужаса, в голове мелькает мгновенная мысль - убежать, - но он уже снова рядом и рот залепляет отвратительной черной лентой, она приклеивается к губам, намертво блокируя и тут же лицо снова обжигает пощечиной, и еще и еще, боль ослепляет и в голове тоненько звенит. Слезы катятся сами собой и рыдания прорываются, как бы я их не сдерживал. Пощечины такие сильные, что сбивают меня на кровать лицом, прохладный шелк покрывала, как издевательство, и я машинально отползаю от края кровати, чтобы забиться в угол, спрятаться, прекратить это мучение, рыдая сдавленно и глухо из-за заклеенного рта. Вильхельм - Нравится? Хочешь еще? - Я приподнял Метью за волосы и плюнул ему в лицо, отшвыривая, как мусор. - Все, блондинка, я достаточно наигрался с тобой. Теперь я припомню тебе, как ты разбил мне сердце. Я припомню каждый оттенок моей боли, каждую выпитую бутылку. Спасибо, что лишил возможности любить, я больше не страдаю... Я толкнул парня на кровать, кидаясь на него. Навалившись всем телом на Метта, я провел руками по его телу, собираясь уже спустить брюки. Но тут внезапно остановился. - Нет, не так просто, милый! Я сгреб парня, закидывая себе на плечо, задницей вперед, лицом назад. Я провел по его бедрам рукой, сжимая ягодицы, и понес вниз, в подвал, немного качаясь от тяжести жертвы. Преодолев два этажа, я вошел в темный прохладный подвал. Свет? Нет, не сегодня, хватит того, что дает раскрытая дверь. Да еще два маленьких окошка наверху. Настоящая темница. Я швырнул блондинку на окровавленный матрас, что лежал у батареи. Рядом валялось скомканное одеяло. Небольшой шерстяной плед. Им укрываются мои жертвы, которые здесь живут. Хах, живут! Выживают. - Ноги раздвинул! Быстро! - Прошипел я, сдергивая с себя одежду. - Молись за упокой своей грязной души! Я раздвинул его белые, прекрасные ноги до хруста. Пусть мучается - мне все равно. Я достаточно уже возился с ним, теперь же я вхожу жестко, совсем не готовя парня, начинаю долбить его. Одну ногу прижал, другую закинул на талию. Он брыкается, я держу его за плечи, прижимаю грудью в грудь. Терпи - твоя работа. Его тело сокращается изнутри, мышцы сопротивляются грубому насилию. Надо же, я так и не спросил его, как давно он лишился девственности. Хотя мне это неважно теперь... Это мой мальчик... Мой родной, наконец-то ты дома! Метью Как быстро, в один момент меняются приоритеты и представления о реальности. Раньше я думал, что терпеть боль - это довольно просто, если абстрагироваться и знать, что она скоро кончится. Но ничто не окунает так сильно в отчаяние, как неизвестность. Я не знаю, что от него ожидать, и это разрушает все мои стены, пробивает все панцири. Я остаюсь перед ним обнаженным, мягким, беззащитным, как улитка, которой сломали домик, в который она легко пряталась в случае опасности. В какой-то ничтожный промежуток времени он очень явственно показал мне, что такое настоящее унижение. Самое страшное в том, что это действительно только начало и теперь я могу только мучиться в догадках о том, что меня ждет. Глаза я открыть не могу, их заливают горячие слезы, но плевок во вздернутое лицо я ощущаю едва ли не сильнее пощечин. Еще никогда. Никто. Со мной такого не делал. И, быть может, если бы на его месте был кто-то другой, иной человек, а не это исчадие ада со своей потусторонней красотой и манерами, с холеными руками, которые так больно бьют, меня бы не свернуло так в узел от этого действия. Но это делает он и добивается желаемого, заставляет меня осознать свое место. Почувствовать себя грязной шлюхой, дрянью, подстилкой. Полным ничтожеством. Хочется свернуться в калачик и спрятаться от всего мира и от себя самого, но сверху распластывает тяжелое тело, обещая показать все это наглядно. Господи, может, ему этого хватит? Может быть то, что он говорит, значит, что он сейчас просто меня трахнет и все закончится? Я готов молиться об этом, но, похоже, моя удача на сегодня покинула меня. Я так и повисаю на его плече, как тряпка, позволяя тискать себя - меня буквально парализовывает от ужаса, да и какой смысл брыкаться, когда руки за спиной скованы наручниками? Могу только поскуливать, каждый раз вжимаясь ушибленным животом в жесткое плечо, когда он спускается с очередной ступеньки. Вам когда-нибудь было по-настоящему страшно? Я понял, что мне до этого момента - никогда не было. Когда мы по второй узкой лестнице спустились и подошли к двери, я понял, куда он меня несет. Это подвал, боже, подвал! В голове сами собой понеслись мысли о маме, трусливые детские мысли, захотелось задергаться, вцепиться пальцами в стены, вывернуться, но вместо этого я лишь слабо трепыхался, едва успевая хватать воздух из-за передавленного солнечного сплетения. Он отрезал мне волосы. Он называет меня другим именем, именем своего бывшего, которого он... убил? Он психопат. И он несет меня в... Додумать я не успел, меня швырнули на какие-то тряпки, я неловко упал, сильно ударившись бедром и локтем, в нос тут же ударило зловоние от этой кучи тряпья, а потом... потом начался ад. Его голос из мягкого, бархатного, которым он все равно говорил мерзости, сменился на резкий, шипящий, полный ненависти, с виду тонкие, а на самом деле очень жестокие пальцы впились в тонкую кожу на внутренней поверхности бедер и сухожилия хрустнули, грубо разведенные в стороны, так, что в глазах вспыхнули белые точки. Спустя несколько секунд я понял, что с каждым разом боль будет все сильнее. Он вламывался в мое сопротивляющееся всеми силами тело безжалостно, нарочито как можно более болезненно, не останавливаясь, не делая передышки, насиловал, зажав в объятиях, как в тисках. На вторжение я закричал, протяжно, высоко, отчаянно - боль скрутила все тело, пульсируя в мозгу, а он, словно этого и ждал, начал двигаться во мне, растягивая, разрывая. На каждый его толчок я кричал в стягивающую губы полоску кляпа, а когда боль из тупой и нарастающей стала острой, и он стал двигаться легче от моей же крови, я зарыдал. От ужаса, боли, от того, что не могу вдохнуть, зарыдал и забился, растрачивая последние силы на попытки освободиться. Он словно не замечал ничего, продолжая вдалбливаться в меня. Я рыдал, умоляя прекратить это, но ему были слышны только истерические приглушенные мычания. Вильхельм - Ты такой красивый! Очень, очень красивый! - Я схватил Метью за растрепанные светлые волосы, держа его, подавляя все попытки к сопротивлению. А брыкался он отчаянно. Я остановился на секунду, повернул его лицо к своему и посмотрел в глаза. Затем, неожиданно для самого себя, наклонился и поцеловал в губы, вернее, в черную пленку на губах. - Ты очень красивый. И заслужил в три раза больше, чем я тебе обещал. Но... платить будет уже некому... Я обнял Метью и снова вошел в его скользкий от крови проход. Казалось бы, я так вдохновенно профистил его, что должно было быть ведро. Но организм человека не так прост, как кажется. Прелестное, юное, теплое тело. - Пожалуй, я сделаю из тебя украшение для своего дома, накачав воском. Я давно хотел это сделать, но мои предыдущие жертвы были недостаточно красивы, чтобы удостоиться подобной чести... - Я подарил Метью поцелуй в шейку. - Я бы пощадил тебя, но... не хочу, чтобы ты отдавался кому-то другому. Я решил оставить тебя здесь. Ты будешь богатым, если выживешь! Очень богатым! Ты же этого хотел, шлюха! Но с каждым толчком Метт все слабел и слабел. Я вошел в него до упора, так, что хлестанула кровь фонтаном. Я выпустил в его разодранное тело потоки спермы и упал на грудь, пачкаясь коленом в крови. Метью обмяк подо мной, как переломанная кукла. Что-то хрустнуло, корсет или ребра. Я приподнялся, глядя в стеклянные глаза, оторвал липкую ленту от еще теплых губ и нежно, ласково поцеловал их из последних сил. - Лео... Послушай... Прости меня. Я люблю тебя, маленький мой... Метью Боль заполняла все тело, все, от макушки до кончиков пальцев, но хуже всего было дрожащее, пожирающее мозг и сознание ощущение паники. Я был зажат, обездвижен, заключен в этих страданиях, и сердце болезненно колотилось о ребра, словно хотело выскочить любезно в руки моему палачу, чтобы он сжал ладонь, впился пальцами, разорвал ногтями нежную, еще трепыхающуюся плоть. Если бы я только мог сдержаться, вытерпеть это, я бы смог выкарабкаться. И я бы, может быть смог, если бы не его слова, подтверждавшие ужасную догадку. От рыданий и боли все тело затрясло еще больше, я совершил наверное самую последнюю в своей жизни ошибку. Господи, за что? Мне всего семнадцать. Всего.. Человеческое тело очень хрупкая штука и подчас достаточно совсем немного, чтобы прервать сложное функционирование организма. От слез и криков опухло все лицо и дышать носом стало невозможно. В панике я старался схватить хоть немного воздуха, с силой вдыхая, но попытки были тщетными - сверху безжалостно давило тело мучителя, не оставляя и шанса, а рот был намертво заклеен. Последнее, что мне удалось подумать - это отчаянная, горячая мольба, мысленная, с угасающей надеждой быть услышанной: "Пощади! Прошу, сжалься, прошу..." И последнее, что я увидел перед тем, как медленно, еще вздрагивая, опуститься в темноту, было Его лицо. Близко, это прекрасное лицо, искаженное гневом - как воздаяние за мои грехи. Вильхельм Я проснулся подле холодного тела. Что, еще один сломался? Как жаль... такой красивый... Взяв тело Метью на руки, я перенес его в зал, положив на пустой стол со стеклянной столешницей. Едва я приподнял юношу, из него хлестанула кровь, пачкая прелестное белье. Сняв одежду с трупа, я постирал ее и повесил сушиться. Самого Метью я обтер салфетками и тряпками, придав его лицу умиротворенный вид. Пока он не провонял, надо было действовать. Я отработал эту технику на предыдущих жертвах. Вместо крови теперь в теле бедняги Метта был воск. Я вырезал его прекрасные глаза не без сожаления. Что ж, они не могли долго храниться. Для него была готова пара чудных синих стеклянных глаз. Я чувствовал себя кукловодом, а Метью - моей игрушкой. Расчесав волосы Барби, я сделал ему улыбочку. Милую, услужливую, закрепив ее воском. Сделать из него вешалку для одежды? Посторонние не поймут. Мумификация продлилась несколько дней. Я посадил Метью по-турецки внутрь шкафа одной из дальних комнат и вложил в его руки охапку белых роз, как будто бы юноша рад подарку. Затем - закрыл. Так лучше, чтобы он не почернел от солнца. Розы завянут, но юноша не испортится так легко. Будет, что показать новым любовникам...