All Tired Talk

      Каждое последующее «сегодня» ничем не отличалось от прошлого «вчера». Ничего не менялось. Каждый день Гарри Стайлс вынужден был выходить на сцену со своей группой The Troves и петь, обхватив обеими руками микрофон, закрыв глаза. Каждый день фанаты (Господи, их сейчас стало так много!) верещали и пытались дотянуться до него, падали в обморок, стоило Гарри только открыть глаза, вздохнуть или поменять ногу опоры. Каждый день ему приходилось петь перед всей этой безумной – обезумевшей – толпой. Каждый день он вынужден был позволять им прикасаться к себе, - они, стоя на носочках, тянули к нему свои скрюченные пальцы и визжали от восторга. Кисти его руки было достаточно, чтобы заставить их рыдать. Каждый день…       Но он больше не мог.       На каждом концерте фанаты с первого ряда до, пожалуй, десятого, скакали перед ним, желая коснуться его (и им, блять, всегда это удавалось; почему жизнь их не учит манерам?). Стоило Гарри только подойти к краю сцены и наклониться, ряды смыкались, более сильные толкали более слабых, даже иногда били, желая провести пальцами по его запястью. Но в последнее время он не баловал их тесными контактами. Всё чаще он закрывал глаза, стоя перед ними, и тогда толпа расплывалась, становилась нереальной, и их крики и протянутые руки не могли до него добраться. Они не могли ему помочь. Но и навредить тоже не могли. Только в такие моменты он полностью владел собой, своей группой, ходом шоу и самими фанатами. Каждую проклятую ночь он мечтал о том, чтобы они оставили его в покое. Что с ними случится, если он потеряется в толпе? Что если они поймут, что он перестал быть таким же красивым, как и прежде? Что должно произойти, чтобы они оставили его в покое?       Гарри мог бы потерять всё. Но мысль о том, что когда-нибудь у него не будет их, фанатов, убивала его. Он бы отдал всё на свете, лишь бы они всегда были здесь, напротив. Эти руки, эти крики и открытые рты, поющие его песни вместе с ним… Это всё, что Гарри хотел бы оставить. Потому что ещё давно, в начале этого дурацкого бесконечного тура, его друзья по группе, которые всегда охраняли его по трём сторонам – слева, справа и позади, - отвернулись от него. После каждого концерта они, обсуждая, как всё прошло, молча винили во всём Гарри. С ними всё было кончено. Ещё до первого выступления тура (The Head Space Tour, в честь названия их четвёртого альбома; кто, к чёртовой матери, придумывает эти дебильные названия?) с этими ребятами любые отношения, кроме профессиональных, были порваны. Они не хотели иметь с Гарри ничего общего – с ним и его бесконечными пластинами и бутылками с таблетками и алкоголем, которые тот в беспорядке хранил под матрасом своей кровати (хотя об этих медикаментах никто ничего не знал).       И это было к лучшему. По правде сказать, Гарри надеялся, что избавит их от себя ещё до начала тура. Финальное шоу, погребённое где-то глубоко в хвосте марта, после бесконечной зимы и осени, было для Гарри маяком, до которого он никак не рассчитывал доплыть. Сегодня было десятое шоу. Очередной город скандировал его имя (почему всегда только его имя?), стоило группе только припарковать автобус у арены. Пока ребята собирали свои инструменты и проскальзывали за сцену, Гарри хватал своего менеджера за рукав и спрашивал, где они находятся. Она смотрела на него как всегда жёстким взглядом, губы, жирным слоем перемазанные ядерно-розовой помадой, сжимались в нитку.       - Мы в Денвере, Хаз. Господи боже…       София Смит высвобождала из потных рук Гарри дорогую ткань своего угольно-чёрного костюма, а Гарри морщился.       - Я говорила тебе об этом уже три раза! Запомни уже, наконец! – добавляла она и, цокая каблуками, уходила за всеми остальными.       Иногда у Гарри появлялось желание извиниться перед ней за то, что из его головы всё так быстро вылетает, за то, что он такой невнимательный, но слова в его голове никак не хотели складываться в правильные предложения. Те слова, которые он написал в разное время своей жизни, всегда выходили гораздо легче, чем повседневная болтовня.       …Один из преданных сопровождающих The Troves воткнул в ухо Гарри наушник; тот зашипел от боли. Парень принялся извиняться за неосторожность (не особо, впрочем, фанатично). Гарри лишь отмахнулся. Он знал этого парня. Этот человек был с ними с самого начала, семь лет тому назад; тогда Гарри было семнадцать, и он был дерзким, нахальным и думал, что умнее всех. Сейчас он оказался бы счастливчиком, если бы вспомнил его имя. Оно начиналось на Джей; или по крайней мере должно было начинаться. Вместо того, чтобы спросить, Гарри позволил сопровождающему подтолкнуть себя к сцене. У него не было выбора. Шоу должно продолжаться.       Гарри проскользнул мимо своего лучшего – бывшего – друга Зейна Малика, который уже надел гитару и тихо перебирал струны. Раньше они постоянно улыбались друг другу, и эти улыбки как бы говорили: «Посмотри, как многого мы с тобой добились!». Сейчас, проходя мимо него, Гарри поднёс руку к лицу, делая вид, что поправляет наушник, - он не хотел смотреть на Зейна. Он знал – Зейну придётся улыбнуться ему. В его карих глубоких глазах красными вспышками мерцали огни сцены. Зейн улыбался. Гарри уже давно привык, что друзья улыбаются ему только на сцене, только для вида, только для камер, поэтому перестал удивляться.       Лиам Пейн, энергичный - только на сцене, - и вечно хмурящийся барабанщик, подбросил свои палочки в воздух и проследил, как они вращаются относительно друг друга. Он поймал их с привычной лёгкостью и даже не обратил внимания на Гарри, пока тот проходил мимо него, чтобы занять своё место на сцене. Найл Хоран позвал Гарри, и тот ответил ему полукивком. Найл всегда был добр к нему. И Гарри ценил это.       Каждая следующая ночь была труднее предыдущей.       Найл встряхнул своими белыми волосами и поправил ремень бас-гитары, соскользнувшей с его плеча. Гарри обхватил холодный метал микрофона обеими руками. Вдох. Ты готов? И в то же мгновение толпа перед ним стала реальной.       Они трясли своими руками по направлению к Гарри, кричали так громко, что воздух вибрировал. Он едва видел их сквозь съедающий роговицу глаза яркий свет прожекторов. Каждый раз, когда они стояли так близко, у него сбивалось дыхание. Да и вообще, - ему становилось всё труднее дышать на сцене.       Гарри вздохнул. Он должен был; у него нет выбора. Его публика и его группа ждали, он должен начать шоу, если хочет поскорее убраться отсюда. Пару лет назад, когда он был ребёнком – до лекарств, до боли, до усталости, ломившей его кости, - он бы поднял руки вверх, закричал бы в микрофон приветствия очередному городу и начал бы носиться по сцене. Он балансировал бы, стоя на одной ноге на усилителе, выкрикивая в лица фанатов свои стихи, он улыбался бы им. И это было бы мощно, красиво… А потом, настолько медленно, что он даже не обратил внимание, всё изменилось, - желание быть так близко к толпе оставило его.       Теперь он ненавидел их. Он ненавидел то, как они кричали, и их вечное желание увидеть его, услышать его, потрогать его. Он не должен им ничего, а они хотели сразу всё. Почему они так много ожидают от него? Почему они, блять, не могут понять, что он человек, что он живой, и что он, блять, умирает? Это слишком дорогая цена. Ему было больно, и становилось только хуже, но он ничего не мог с этим поделать. The Troves были его работой, и он должен был её выполнять.       Так он и сделал.       Гарри закрыл глаза. На сцене было жарко, и пот уже тёк по его спине; Гарри старался не забыть, как дышать. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Это всё, что он мог сделать. Крики стихли, аудитория ждала, вместе с ним затаив дыхание.       Он может сделать это. Он должен.       Гарри открыл рот, позволив словам, которые он написал два года тому назад, вывалиться в микрофон. Он сочинил эту песню, сидя в хвосте турового автобуса, подальше ото всех, и слова приходили к нему так легко, словно он вспоминал выученное когда-то стихотворение. Он пел медленно, в удобном темпе, пока Лиам не вскочил за барабанами и не начал колотить по ним, как ненормальный. Ребята по обеим сторонам от него присоединились. Зейн был таким талантливым, – на самом деле, слишком талантливым для того, чтобы быть гитаристом умирающей группы; он заслужил гораздо больше, - он опирался на свою гитару, полностью отдаваясь ей. Он наигрывал до боли знакомую мелодию, и Гарри запел:

I really don’t have the head space for you anymore, my dear (У меня правда уже нет места для тебя в голове, дорогая)

      Даже когда он писал это, он понятия не имел, о ком пишет. Петь это сейчас, перед всеми, было пыткой; каждая фанатка мечтала о том, чтобы он пел именно для неё. Как они могли надеяться стать ближе к его сердцу? Гарри перестал даже смотреть кому-то в глаза дольше пары секунд. Когда-то он был молодым и глупым, он флиртовал со всеми, считал, что внимание к его персоне – это круто. Он годами работал на то, чтобы оказаться здесь, в центре этой горячей сцены, покрытой красными огнями. А сейчас больше всего на свете он хотел уйти.

It’s been so long since I’ve decided to hide I’ll keep myself safe if I keep it inside (Прошло уже много времени с тех пор, как я решил прятаться Я сберегу себя, если буду держать все внутри)

      Голос Гарри скорее походил на стон; песня дрогнула на последних нотах, покатившись по морю людей перед ним. Они обожали этот голос; они, блять, жили ради этого голоса. Но каждый раз, когда Гарри слышал себя в наушнике, он морщился. Его горло было колючим, а звуки, которые оттуда исходили, - надломленными и низкими. Но фанатам всё равно нравилось. Когда они пели вместе с ним, становилось немного проще. Тысячи тысяч голосов заглушали его; Зейн и Найл тоже были на подпевках, они звучали куда лучше, чем он сам. Голос Найла был высоким, а голос Зейна – низким, и вдвоём они заполняли бреши в хрипах Гарри. Они звучали неплохо. Они звучали отлично. А Гарри оставалось лишь игнорировать мерцающие вспышки дерьмовых телефонных камер из первых рядов.       Он перестал обращать внимание на вещи, которые говорили о нём. Раньше для него это много значило; он иногда даже плакал от некоторых сообщений. Но сейчас послания от фанатов не расстраивали его; они его пугали. Он понимал – они знают. Они, блять, знают, что когда-нибудь – очень скоро! – потеряют его. Они делали плакаты, – ТЫ МОЙ ГЕРОЙ, ГАРРИ! – писали ему, – «Я не знаю, что бы я делал без твоей музыки. Я хочу, чтобы ты знал, - ты спас мне жизнь», - повторяли на каждом концерте одно и то же – МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, ХАЗ!!! – и Гарри тошнило от этого. Фанаты старались сделать ему лучше, а ему становилось всё хуже и хуже. Они думали, что могут спасти его, что их любовь и поддержка помогут ему вернуться к жизни. Но каждый раз, когда они стояли перед ним с глазами, полными слёз, ему хотелось закричать им:       Вы можете найти кого-то лучше, чем я.       Не вкладывайте свою жизнь в мои руки!       Это несправедливо!       Это, блять, несправедливо!       Все эти слова, которые, возможно, следовало бы сказать, он никогда не произнесёт. Никогда. Он сдерживал их, притворяясь, что он их герой, что ради них он способен на чудеса, и им это нравилось. Не важно, какой ценой он это делал. Но фанаты не были глупы. Они видели, также хорошо, как и Найл, Зейн или Лиам, что он сломлен, и что ему не становится лучше. Они продолжали рисовать плакаты чёрным маркером на неоновой бумаге – ТЫ МОЙ СВЕТ, ГАРРИ!!! – и, чёрт возьми, они писали ему письма, наполненные такой болью – «Я пишу только потому, что знаю – ты переживаешь трудный период сейчас. Ты думаешь, что мы недостаточно хорошо тебя знаем, но мы знаем всё», - а потом ещё делали таблички в виде сердец, которыми они размахивали в такт музыке. Они поддерживали его так, как должны были поддерживать Найл, Зейн и Лиам, и они знали это. Они, блять, знали.       Ему никогда не станет лучше.       Гарри практически шипел в микрофон, стоя с закрытыми глазами, когда песня растворилась в ночи последними аккордами, слетевшими с пальцев Зейна.       - Мы The Troves, - заверил он толпу, словно у них были какие-то подозрения. Они кричали, как резанные, каждый раз, когда он говорил с ними, и это заставляло его голову пульсировать (серьёзно, прекратите так кричать!), ему было настолько больно, что даже стоять на сцене становилось сложно. – Здорово видеть вас сегодня, Денвер!       При упоминании своего города толпа снова заголосила, и Гарри тяжело опёрся на стойку микрофона, опуская голову вниз. В конце концов, они замолчали. Они слишком хорошо его знали, - они знали, что только в полной тишине он наберётся мужества продолжать.       (Он не заслужил их. Он, блять, не заслужил их!)       - Следующая песня немного новее, - закричал Зейн в толпу, беря на себя обязанности Гарри, как всегда это делал. Он был хорош, - Господи, как он был хорош! – он всегда говорил, когда Гарри терял голос.       Следующая песня… Всегда была следующая песня! Эта была написала прошлым летом, только для того, чтобы было чем открывать концерты The Head Space Tour, и когда Гарри писал её, он надеялся, что его друзья по группе и фанаты не поймут, чем эта песня была на самом деле. Для Гарри она была прощальной запиской. Не та записка, которую оставляют перед тем, как совершить самоубийство, но она несла то же послание: «Скоро я вас покину».       - Мой лучший друг написал её, и он сделал это специально для вас, - сказал Найл толпе. Гарри мог даже не смотреть на него, чтобы представить себе позу блондина. Он любит наклоняться вперёд, даже вниз, и говорить с первыми рядами, слегка покачиваясь. Он выглядел как одна из тех игрушечных птиц, которые, кивая головой, стукаются ею о поверхность воды. И правда – он кивнул и вместе с толпой замахал руками, смеясь над их фанатичной реакцией. Он подарил Гарри улыбку, которую обычно называют блаженной. Так и было. Эта была самая, чёрт возьми, блаженная улыбка их всех, которую Гарри когда-либо видел; Найл чувствовал себя на вершине мира.       Голос Найла стих; ребята ожидали, когда Лиам возьмётся за палочки, чтобы начать песню. В эту заминку одинокий голос из первых рядок крикнул:       - Посмотри на нас, Гарри!       Галдящая толпа замолчала… Тень Зейна, отброшенная настолько отвесно, что Гарри видел её на носках своих ботинок, замерла. Гарри мог почувствовать его взгляд на своей спине (его друзья следили за ним, они всегда следили). …а потом толпа зашумела снова.       - Гарри! – верещали они. – Гарри, посмотри на нас!       Руки на микрофоне были единственным, что удерживало Гарри; ему казалось, что если он упадёт, это будет самый длинный полёт. Толпа начала скандировать. Гарри осознавал, что где-то за кулисами бродит недовольная Софи. Лиам нервно теребил в руках барабанные палочки (он всегда делал это, у него была парочка привычек на случай, когда он нервничает, хотя он и вечно притворялся камнем). Гарри не понимал, что происходит. Они говорили с ним. Это-то он понял. Но зачем ему на них смотреть? Что они рассчитывают увидеть?       Гарри замер, словно каменный утёс посреди океана, под ослепительно бело-голубым светом прожектора. Он сильнее сжал глаза и ниже опустил голову. Перестаньте меня замечать! Меня здесь нет! Дыхание застряло в горле, ощущаясь горячим и тяжёлым на языке (не смей плакать, не смей плакать, не позволяй им увидеть, какое ты, блять, дерьмо!), и его сердце зашлось судорогами где-то глубоко в груди.       - Посмотри на нас! Посмотри на нас!       Чего они хотят от него? Он и так здесь, он жив, он выступает перед ними, словно чёртов робот, всё идёт так, как должно. Были бы они счастливее, если бы он носился по сцене, а уже после первой песни свалился бы замертво, словно загнанная лошадь? Они просят от него слишком многого, если просят поднять на них такую тяжёлую – очень тяжёлую, словно свинцовую, - голову.       - Посмотреть на вас? – переспросил Зейн у толпы, смеясь совершенно фальшивым смехом (другие могли и не заметить, но Гарри, который знал его двадцать лет, заметил). – Ну неужели вы думаете, что наш друг Гарри хочет смотреть на ваши уродские лица всю ночь?       Толпа закричала – либо на слова Зейна, либо на него самого.       Голос Зейна не звучал испуганно. Он был смелым. Он был сообразительным. И он закрывал грудью дуло пистолета, лишь бы спасти ситуацию. Гарри услышал скрип его микрофона, как если бы он поднёс его слишком близко к губам.       - Я смотрю на вас! Найл смотрит на вас! Даже Лиам, этот застенчивый ублюдок позади, смотрит на вас! Что ещё вам нужно? – Зейн отчаянно пытался спасти задницу Гарри, как всегда это делал. Он был хорош. Он был чертовски хорош.       Желудок Гарри совершил переворот, а его горло загорелось дьявольским пламенем, пока Зейн пытался успокоить людей, которые никогда не были достаточно довольны.       - Посмотри на нас! – скандировала толпа как один. Их было так много; чья это вообще была идея – устраивать тур на огромных аренах? Софи видела, что Гарри тонул, и всё же она настояла на том, чтобы The Troves совершили ещё один совершенно невероятный марафон вокруг всего чёртового мира, начиная с уголков, которые находились на миллионы миль от дома.       Воображаемая комната сжала Гарри своими стенами, отгораживая от окружающего мира; он не собирался плакать. Он не хотел идти на поводу у надоедливой толпы. Хотя даже если бы захотел – не смог бы. Он был сломлен, он чувствовал, что его ноги начинают трястись.       Найл и Лиам молчали, они легко могли бы сейчас сойти за вечно молчащий обслуживающий персонал; один лишь Зейн хохотал в микрофон, стараясь выставить всё так, что поведение Гарри – лишь часть шоу. Гарри хотел поблагодарить его, - Господи, он так хотел! – но его язык прилип к нёбу. Глаза всё ещё были закрыты. Если он откроет их, то всё станет реальным. Если он увидит толпу, всё будет кончено. С ним всё будет кончено. Он не мог позволить этому произойти. Кто захочет быть сожранным толпой? Где тот Гарри, который думал, что это забавно? Где тот человек, который вожделел фанатов, подпевающих его песням?       Это уже неважно. Всё, что действительно важно, - этого человека больше нет.       И на его месте стоял трус.       - Ну ладно, ребятки, успокойтесь, чёрт бы вас побрал, и мы сыграем вам пару наших песен! Разве не на это вы потратили денежки своих мамочек? – продолжал вести односторонний диалог Зейн. Он так старался угомонить фанатов, - а Гарри этого не заслуживал, - всё старался и старался. Аудитория этого не поняла. Они не обращали на него никакого внимания, все взгляды были прикованы с сгорбившемуся над стойкой Гарри. Его лоб был холодным и мокрым, как метал микрофона, за который он держался потными трясущимися руками, словно за якорь. Его бы его трясло немного сильнее, его кости переломались бы и он развалился бы на кусочки. В этом нет сомнений.       Он должен уйти. Он должен бежать. А не, блять, стоять здесь, извиваясь перед ними, делая их счастливыми, рискуя собственным здоровьем, которое и без того не било фонтаном. Он так больше не мог. Он и не будет.       Крики стали громче, когда он повернул голову в сторону Зейна, пытаясь поймать его взгляд и взмолить о помощи (а они думали, что он действительно посмотрит на них?). Зейн всегда понимал его без слов. Всё, что от Гарри требовалось, - это открыть его чёртовы глаза и заставить Зейна себя увидеть. Тяжёлая и горячая боль осела на его гортани, сердце безбожно колотилось, на веках заплясали колючие звезды.       - Посмотри на нас!       Я не могу, я не могу, я не могу.       - Посмотри на нас!       Зейн бросил все попытки успокоить толпу голосом, стараясь утихомирить их жестами, которых Гарри, конечно, не мог видеть.       - Посмотри на нас!       Неужели они не понимают, что он не может? Он не может; это слишком. Ему нужно уходить. Нет ничего более ужасного в этом нескончаемом туре, чем встать и признать поражение. Он не мог посмотреть на Зейна. Это было слишком. Всё было кончено.       У The Troves был отличный карьерный путь. Но если они хотят идти дальше, они должны делать это без Гарри. Ему нужно уйти. Ему нужно бежать.       - Посмотри на нас!       Он отчаянно хотел извиниться перед ними, но комок в горле был липким и горячим, не давая произнести и слова. Так было даже лучше; ничто из того, что он мог сказать, не было бы им понятно.       Ему нужно уйти. Ему нужно бежать как можно быстрее – или он всё потеряет.       - Посмотри на нас!       Огни сцены сфокусировались на коже Гарри серым цветом.       И он сдался.       Он оторвался от стойки и скорее по инерции, чем по собственному желанию, сошёл со сцены, даже не оборачиваясь. Он почувствовал руки Софи на своих плечах (у неё были чертовски длинные ногти, она любила вцепляться в него, чтобы он её слушал), а затем услышал, что Зейн следует за ним за кулисы. Его сдержал тот самый сопровождающий, имя которого начинается на Джей. Софи злилась на Гарри, и она лучше бы умерла, чем позволила Зейну утешить его.       Едва Гарри – оказывая сопротивление – добрался до ванной комнаты, он захлопнул дверь перед злым перекошенным лицом Софи, а затем свалился на колени перед туалетом – и его вырвало. Он наклонил тяжёлую голову над холодной керамикой грязного унитаза, тяжело и судорожно вздыхая между судорожными сокращениями своего желудка.       - Гарри, впусти меня! – кричала Софи. Она стучала в дверь своими сильными маленькими кулачками, разгневанно и нетерпеливо. Она не понимала, что происходит. Она в принципе была недостаточно проницательна, иногда даже крайне тупа. Всё было кончено; всё, блять, было кончено, и никакие крики всего мира не смогут всё расставить на свои места. – Гарри! – её голос идеально сливался с криками толпы, два этих явления отправляли его на войну, безжалостно требуя невозможного. Софи никогда не поймёт. – Ты должен вернуться на сцену и продолжить шоу, Гарри Стайлс!       Он не был ребёнком. И он не собирался позволять какой-то девчонке управлять им. Он проигнорировал её. Желудок опустел, но судороги всё не отпускали; Гарри начало отчаянно колотить в ознобе. Другая пара шагов присоединилась к Софи за дверью; Зейн боролся за право говорить с ним. Гарри смутно слышал обрывки их ожесточённой перепалки, – «МОЙ лучший друг там, а кем ты себя возомнила?» - но у него не было ни сил, ни желания слушать.       А потом Зейн постучал.       - Хаз, - сказал он через дверь. Софи, несмотря на своё служебное положение, выругалась, а затем её каблучки зацокали по коридору. Зейн и Гарри остались наедине. Мысль испугала Гарри сильнее, чем этот неожиданный приступ – они так давно не оставались наедине. Всё чаще он уединялся с бутылкой болеутоляющих. Но сейчас Гарри был здесь, с вывернутым наизнанку желудком, склонённый над туалетом, а Зейн, как и раньше, был рядом. Зейн снова постучал.       - Хаз, ты там жив?       Гарри припомнил последний раз, когда Зейн задавал ему тот же вопрос. Как раз перед тем, как тур начался, точно такая же дверь отделяла их друг от друга, когда Зейн спросил то же самое. Тогда Гарри был в порядке, он просто проигрывал битву с виски в его животе. Тогда он всего лишь нервничал. Однако уже тогда он понимал, - группа разваливается, но контракт на тур был уже подписан, и Гарри гадал, удастся ли ему покончить со всем этим до того, как все начнётся.       Он был чёртовым трусом.       - Гарри, эй! Я знаю, ты не хочешь меня впускать. Но если ты не вернёшься на сцену и не закончишь шоу, твою задницу затаскают по судам. Я думаю…, - Зейн сделал паузу, и Гарри мог с точностью представить себе его лицо. Он наверняка грыз верхнюю губу, как делал всегда, когда не мог найти правильные слова. – Я думаю, что получить судебный иск от лейбла – это меньшее, что тебя волнует, да?       Это было правдой. Не было ничего, что заботило бы Гарри меньше, чем гнев Софи, а потом и агрессия со стороны лейбла. Он элементарно не мог так дальше продолжать. Всё кончено. Какая теперь разница?       Зейн заговорил снова:       - Слушай, - его голос звучал ласково. Он был заодно с людьми перед сценой, Гарри знал это. Но он не собирается позволить Зейну затащить себя туда снова, ни за что. – Тебе действительно необходимо закончить шоу, Хаз. Толпа снаружи сходит с ума. Я заставлю их оставить тебя в покое, обещаю. То, что они сделали, дерьмово, да? Мне жаль, что я не смог заставить их заткнуться, Хаз. – Гарри вцепился в ободок туалета, словно в спасательный круг, и не отвечал. – Ты меня слышишь? Ты вообще слушаешь?       Зейн был нетерпелив, как и все остальные, и Гарри понимал это. У него есть работа. Он должен стоять посреди сцены, и если он не может этого сделать, все, кто зависят от него, имеют право злиться. Они все имеют право ненавидеть его.       Но, блять, какая теперь разница?       - Джефф ищет ключ от туалета, Хаз, - предупредил Зейн. Так вот как его зовут! Вот как зовут сопровождающего, имя которого начиналось на Джей. Джефф-чёртов-Азоф, который был с ними на протяжении семи лет. – Мы вытащим тебя оттуда, хочешь ты этого или нет. Господи, Хаз, я бы хотел не делать этого. Я хотел бы не заставлять тебя. Но быть на твоей стороне, быть тебе другом стало гораздо сложнее.       Зейн перестал быть его другом ещё давно. И он был не прав, стараясь обвинить одного Гарри в невозможности их дружбы. Зейн отвернулся от него, а Гарри не хватило сил на то, чтобы вернуть его, и всё было кончено.       Его тело стало ватным. Всё, чего он хотел, - чтобы его вынесли отсюда, словно ребёнка, потому что он не мог почувствовать своих ног, не то чтобы встать на них. Его пальцы немели вокруг керамики. Зейн ещё раз попробовал привлечь его внимание.       Мне никогда, блять, не было так холодно за всю мою жизнь; как кто-то может быть таким холодным и всё ещё живым одновременно?       - Хаз, помнишь, что я сказал, когда мы впервые подписали контракт с нашим лейблом?       Гарри задумался. Конечно, он помнил. Это было давно; он был ребёнком, и Зейн был ребёнком, и у них всё было спланировано. Зейн никогда не отличался серьёзностью, но когда он отвёл Гарри в угол гаража, где они репетировали, чтобы Лиам и Найл их не слышали, его лицо расчертили сосредоточенные морщины. Его глаза были широко раскрыты, и он говорил быстро, как если бы он был напуган тем, что слова разбегутся из его головы, если он не будет говорить ещё быстрее.       - Гарри, я думаю, что мы должны дать друг другу обещание прямо сейчас, пока мы не ввязли глубже, - сказал Зейн. Гарри рассмеялся и сказал Зейну выдохнуть, но Зейн оставался серьёзным. – Я хочу, чтобы ты знал: не важно, что случится, я всегда буду… Перестань смеяться! – Гарри помнил эту часть наиболее чётко, чем всё остальное; то, как Зейн просил его перестать смеяться. – Не смейся, Гарри. Я хочу, чтобы ты знал, что независимо от того, куда мы идём, и что с нами произойдёт, я всегда буду твоим лучшим другом. И я хочу, чтобы ты обещал мне то же самое.       Этот разговор случился в Нью-Джерси и то, что Зейн собирался сказать, пугало его до жути. Он хотел добиться от Гарри обещания, прежде, чем они не начали ненавидеть друг друга. До того, как их начнёт тошнить от совместного времяпрепровождения, до того, как они начнут претворяться, что они всё ещё те самые мальчишки, которые мечтали попасть в группу. Зейн не хотел этого для The Troves. Так что, всё ещё стараясь не смеяться над просьбой Зейна, Гарри взял его за руки и пообещал, что они всегда будут лучшими друзьями. Несмотря ни на что.       Вот что вспомнил Зейн. Это было больше, чем просто воспоминание, и глаза Гарри предательски начало жечь. Он хотел плакать лишь от картины Зейна, опирающегося на дверь и дожидающегося его ответа. Он хотел плакать от осознания, как сильно и непоправимо он уничтожил их дружбу. Зейн был разочарован, и никто не был в этом виноват, но Гарри (он был таким эгоистом; он был чертовым эгоистом!) хотел всё сделать правильно.       Он хотел. Но мысль, что для этого уже слишком поздно, топила его глубже и глубже.       - Хаз…, - тихо и грустно позвал Зейн. Гарри хотелось встать, выйти к нему. Он должен был. Он должен был закончить шоу, а потом закончить тур, смотря в лицо всему плохому, что может с ним случиться. Он обязан был Зейну. Почему он не может стать лучше? Почему он, блять, не может заставить свои ноги двигаться? Он походил на огромный комок зажаренного на костре зефира, пока кто-то скрёб дверной замок снаружи, пытаясь прорваться к нему. Он услышал, как по ту сторону двери Зейн снова заспорил с Софи:       - Если он там навредил себе, Софи, я тебе этого никогда не прощу. Как ты можешь так с ним поступать?       Дверь распахнулась, и свет пролился внутрь ванны. Зейн в три шага оказался рядом с Гарри. Софи стояла за дверью, не смея войти; Гарри мог слышать её нетерпеливое постукивание каблуков по кафелю. Он ненавидел её, осуждал её и злился, но прежде, чем он смог по-настоящему взбеситься, Зейн положил ладони ему на плечи.       - Хаз, ты в порядке? – спросил он. В его голосе не было волнения. Но его руки дрожали. Он был напуган, и это с ним сделал Гарри. Кажется, у Гарри даже скрипнули шейные позвонки, когда он поднял голову, чтобы посмотреть на Зейна. Когда их глаза встретились, Зейн заулыбался. – Вот и ты! Эй, ты в порядке?       Зейну едва стукнуло двадцать пять, а морщины и мешки под глазами уже уродовали его лицо. Он был бледен, а на губах остались отпечатки от зубов. Гарри практически расплакался, видя своего друга в таком состоянии. Зейн мог сколько угодно говорить, что их дружба окончена, он мог говорить это с жуткой холодностью в голосе. Но сейчас он был здесь, и для Гарри это значило гораздо больше, чем злые слова.       Поэтому Гарри сказал последнюю вещь, которую хотел бы сказать:       - Да, я в порядке.       - Боязнь сцены? – спросил Зейн, улыбаясь ему, но в глазах читалось беспокойство.       - Просто стало плохо, - ответил Гарри.       - Вы собираетесь вернуться туда или нет? – завредничала Софи из-за двери. – Мы можем попросить их подождать, Гарри.       - Отвали, Софи, ладно? – злобно огрызнулся Зейн. Она захлопнула приоткрывшийся рот, и Гарри услышал свист сквозь зубы. Но прежде, чем она смогла что-то ответить, Гарри кивнул.       - Дай мне минуту, хорошо? – спросил он Софи. – Только одну минуту. Скажи им, что я заболел. Но скажи им, что я вернусь на сцену и закончу концерт, потому что они чертовски важны для меня. Но только если они заткнутся.       Софи вернулась на сцену сообщить новости. Зейн посмотрел Гарри прямо в глаза.       - Ты действительно начал ненавидеть их, да?       - Я стал ненавидеть всё это.       - Когда всё закончится…, - линии вокруг губ Зейна углубились. – Когда это всё закончится, я хочу, чтобы ты был в порядке. Можешь сделать это для меня? Просто быть в порядке.       Гарри хотел кивнуть. Он хотел улыбнуться. Но он не мог. Вместо этого он выпустил из пальцев холодный материал унитаза и попытался вспомнил, как стоять.       - Нужна помощь? – спросил Зейн. Гарри отказался, шатким движением опираясь на туалет для опоры. На языке почувствовалась рвота и водка; он вытер рот, а затем наклонился над грязной раковиной, чтобы привести себя в порядок. Напротив умывальника висело зеркало; в нём отражался Зейн, уставший, со скрещёнными на груди руками. Гарри предпочёл следить за ним – это лучше, чем сталкиваться глазами со своим отражением. Он и так помнит, как дерьмово выглядит. А ведь раньше он был красавцем. Когда-то блестящие азартом зелёные глаза теперь оттягивались тёмными – чёрными – мешками. Он выглядел как человек, который отчаянно нуждался во сне. И в еде. Щёки, на который когда-то были очаровательные ямочки, ввалились, демонстрируя очертания челюсти. Он был так бледен, что превратился в призрака; чтобы Гарри не стыдно было появляться на публике, его постоянно замазывали тоном десятка на два темнее. Нет, он точно помнил, как выглядит, ему не надо напоминать.       - Ты готов? – спросил Зейн, когда Гарри сплюнул воду в раковину.       - Да, - грубо отозвался Гарри. Он случайно взглянул на себя, на свои ссохшиеся губы и бисеринки пота на висках. Он отвернулся так быстро, насколько смог. – После тебя.