(I'm Not) Fluent In You

Интересно, что Анжольраса нельзя было не заметить, при том, что он никогда не был самым громким в компании. Чаще всего он выступал слушателем, если только ему не нужно было сказать что-то важное. Грантер, на самом деле, не ожидал этого, учитывая репутацию Анжольраса как крикливого, самоуверенного всезнайки (с добрых слов Эпонины), но удивился ещё больше, когда наконец узнал, почему Эпонина так его описывала. Потому что, Господи, Анжольрас так ошибался — причём во многом, — и Грантеру было очень неловко и даже неприятно слушать его речь. Грантер сидел на диване, наблюдал за Анжольрасом, слушал его и хмурился; его поражала наивность, исходящая от обычно такого умного парня. Он говорил так же, как обычно вещал на уроках современной истории, но с гораздо большим пылом и слепым оптимизмом. Грантер наклонил голову и воздержался от комментариев. Посреди небольшой речи Анжольраса он встал и ушёл. Анжольрас говорил о лучшей защите детей в абьюзивных семьях, и, хотя родители Грантера не били его, он знал достаточно, чтобы понимать, что в детстве его определённо подвергали эмоциональному насилию и в целом пренебрегали. Просто казалось, что Анжольрас специально пытался достучаться именно до него, и ему было противно от этой мысли. Ничего не изменится, и разговаривать об этом не было смысла. Некоторые люди — просто дерьмовые родители, а некоторые дети — плохие дети. Всё так просто. Грантер прислонился к стене за комнатой отдыха и хмуро уставился в пол. Неужели Анжольрас говорил все это, чтобы… Грантер, может, почувствовал, что кто-то его понимает? Чтобы расстроить его? Второй вариант был маловероятен; насколько Грантер знал Анжольраса, тот был готов защищать своих друзей до последнего вздоха. Однако его комментарии звучали как атака в его сторону — в конце концов, все знали, какие у Грантера отвратительные родители, и может он думал, что это нужно было обсудить. Но нет, совершенно не нужно было. Грантер сосредоточился на своём дыхании, стараясь не думать о родителях. В голове стали всплывать воспоминания о жизни в родительском доме, эдакий коктейль из эмоций, которых он бы не хотел ощущать: воспоминания о том, как они говорили, что к ним придут друзья и ему стоит сидеть тихо в комнате, "молчи, Грантер, ты ничего не понимаешь"; воспоминания о том, как он выскользнул из окна в час ночи и обнаружил, что Клаксу ждал его под деревом во дворе дома с сигаретой в зубах; воспоминания о том, как он попадал в неприятности в школе и ему приходилось сидеть в кабинете директора, пиная ногами и ожидая, пока за ним приедет отец, чтобы потом орать на него по дороге домой. Как он накуривался, чтобы не чувствовать себя виноватым за то, что был ужасным ребенком. Как огрызался и получал разочарованные взгляды в ответ. Как пытался поговорить с ними и всегда слышал невнятное "не сейчас". (Не сейчас? Скорее никогда.) У него задрожали руки, и он переплёл пальцы, потирая тыльную сторону ладоней. Не думай о них. Сейчас ты за восемнадцать тысяч километров от них. Здесь они не смогут тебя достать — да и не будут. Больше всего его пугало осознание того, что однажды его здесь не будет. Может быть, в конце этого года он уедет обратно в Америку, и ему не разрешат вернуться. Дверь в комнату отдыха с щелчком открылась, и Грантер подпрыгнул от неожиданности. Анжольрас выскользнул из комнаты и удивился, увидев в коридоре Грантера. Однако затем удивление сменилось на некое беспокойство. — Всё в порядке? — спросил Анжольрас и, сделав шаг вперёд, неуверенно протянул руку. Через секунду он опустил её. Грантер поджал губы и кивнул. Затем он покачал головой, и слёзы навернулись на его глазах. — Нет, — сдавленно прошептал он. Анжольрас долго смотрел на него, поджав губы, и потом слегка наклонил голову набок. — Пойдём прогуляемся. Думаю, тебе нужно ненадолго отвлечься. Грантер поднял голову и заметил, какая же у Анжольраса милая улыбка. — Куда мы пойдем? — спросил он, пока не до конца придя в себя. — Ну, — начал Анжольрас, — я знаю, что ты все еще работаешь над своим заданием по музыке, и я так же знаю, что она успокаивает тебя, так что давай пойдем в кабинет музыки. Ты сыграешь, а я послушаю и выскажу тебе свое честное, но непрофессиональное мнение. — "Честное, но непрофессиональное мнение", — повторил Грантер, улыбнувшись. — Хорошо, пойдём. Анжольрас неуверенно обхватил пальцами запястье Грантера, пальцами касаясь его костяшек. Они почти держались за руки, когда он направился в кабинет музыки. Грантер смотрел на Анжольраса первые несколько шагов, но затем опустил голову и сосредоточился на ходьбе. Приходить в кабинет музыки с Анжольрасом, будучи на грани срыва, начинало входить у него в привычку. — Ну, вперед, — сказал Анжольрас и мягко подтянул Грантера к пианино, усадив его на табурет. Анжольрас остался стоять рядом с ним, заглядывая через плечо. — И что мне сыграть? — неуверенно спросил Грантер. — Что хочешь. Можешь сыграть то, что учишь для экзамена? Или... песню? Или... мне без разницы, просто сыграй что-нибудь. Грантер напевал под нос и размышлял. Он пока не хотел играть Анжольрасу произведения собственного сочинения, поэтому вместо этого встал и подошел к шкафу, заставленному нотами и различными нотными изданиями. — О, — воскликнул Грантер, достав книгу с полки, — вот это хорошая песня. Я выучил её для экзамена по музыке у Мюзикетты, так что, возможно, мне не стоит заранее её играть, но я знаю, что смогу сыграть это, так что... Анжольрас улыбнулся, и Грантер снова сел за пианино, поставил ноты и открыл нужную страницу. Вверху блочным текстом было написано "Apologize — OneRepublic". Грантер не стал петь, как бы Анжольрас ни пытался упросить его, но это было и не обязательно, потому что они оба знали слова. А даже если бы и не знали, те были написаны под нотами. Пока его пальцы грациозно и безупречно летали по клавишам, он постоянно ощущал присутствие Анжольраса за спиной. Из-за этого он немного нервничал, ведь Анжольрас был так близко, но он уже знал эту песню задом наперед, так что это не мешало её исполнять. Кроме того, играть в не совсем расслабленном состоянии и с непривычной для него публикой — это хорошая практика. Когда последние ноты стихли, Грантер остался сидеть, держась за пианино, не зная, что сказать. — Это было потрясающе, — с благоговением сказал ему Анжольрас, и похвала заставила Грантера зардеться, обжигая изнутри. Он поборол себя и скромно улыбнулся в ответ, после чего уставился на руки на клавишах. — Спасибо, — тихо пробормотал он. — Что ещё можешь сыграть? — спросил Анжольрас. — Э-э, что-то из классики, — сказал Грантер. — Моя мама всегда пыталась заставить меня научиться играть классиков, так что я неплохо играю Шопена и пару произведений Рахманинова. Анжольрас встал сбоку в поле зрения Грантера, и тот наклонил голову. — Тогда сыграй мне что-нибудь из них, — предложил Анжольрас и слегка облокотился на пианино, чтобы одновременно слушать и смотреть. Первое, что пришло Грантеру в голову, — это вторая часть Концерта №1 Шопена, Romance: Larghetto, так что её он и начал играть. В ней на самом деле не было ничего супер сложного, но при этом звучала она очень красиво. Грантер привык к тому, что люди следили за его руками, пока он играл, но он точно не был готов к тому, что взгляд Анжольраса будет прикован к его лицу на протяжении всего выступления. Время от времени Грантер поднимал голову, чтобы встретиться взглядом с Анжольрасом, но каждый раз быстро опускал глаза вниз, к рукам, не зная, как реагировать на такую проницательность во взгляде старосты. На этот раз, когда Грантер закончил играть произведение, Анжольрас произнес мягким и тихим голосом: — Как красиво. Грантер посмотрел на него, не зная, что сказать в ответ. Через минуту он произнес: — Мне всегда нравился Шопен. В его музыке есть место и романтике, и грусти. Анжольрас кивнул. — Да, таким это произведение мне и показалось. Грантер заерзал на табурете, убрал руки с клавиш и стал потирать их на коленях. Анжольрас, похоже, заметил его неудобство, потому что быстро сменил тему разговора. — Я, между прочим, тоже почти Моцарт, — сказал Анжольрас и сел на табурет рядом с Грантером. Грантер удивился, услышав заявление Анжольраса, и заинтересованно приподнял брови, стараясь не засмеяться. — Неужели? Анжольрас показательно серьезно кивнул. — Ага, сейчас покажу. Грантер сжал губы и немного отодвинулся, пока Анжольрас "профессионально" уселся и поставил пальцы на клавиши. — Ну, ведешь ты себя уже претенциозно, — подразнил его Грантер, и Анжольрас толкнул его локтем в бок за это замечание. Затем он очень внимательно начал играть палочками. Грантеру удалось не засмеяться почти до конца, но потом он не смог сдержаться. Он запрокинул голову и засмеялся, и, Боже, ему очень нравится этот идиот, сидящий рядом. — Почти Моцарт, — выдавил между смешками он. Анжольрас широко улыбнулся. — Ну, — он пожал плечами, — может, не совсем. — Или вообще нет, — ответил Грантер. — Эй, я не согласен, — сказал ему Анжольрас, безупречно приподняв одну бровь. Грантер лишь рассмеялся. — Ещё бы. Анжольрас выглядел так, будто наслаждался тем, что Грантер смеялся, и тот покраснел от этого знания. Но Анжольрасу удалось его подбодрить. Грантер должен был уже ожидать, что конечно, у него это получится, но его всё ещё удивляло это, и он уже не чувствовал себя так напряженно. — Что ещё ты можешь сыграть? — спросил его Анжольрас, а потом исправился. — То есть на чём еще ты умеешь играть? На каких инструментах? Грантер пожал плечами. — Хм, ну, на гитаре, на барабанах, на скрипке, но средне, и на виолончели так же, и еще на нескольких дурацких инструментах, которые нигде не пригодятся. Анжольрас выглядел достаточно впечатленным. — Вау, — произнес он. — А я ни на чём не играю. Грантер снова пожал плечами, но уже заметнее. — Не то чтобы это где-то пригодилось. — А я думаю, это невероятно круто, — заметил Анжольрас. — И вообще ты — невероятный, — добавил он, будто это была простейшая истина. Грантер покраснел и посмотрел на руки. — Нельзя же просто так такое говорить, — тихо сказал он. — Это несправедливо. — Прости, — пробормотал Анжольрас. — Ничего страшного, — ответил Грантер, и они больше не смотрели друг на друга. — [Рядом с тобой я будто становлюсь другим человеком,] — сказал Анжольрас, и Грантер резко поднял на него взгляд. — Что? — переспросил он. Анжольрас медленно покачал головой. — Ничего важного, — ответил он, и даже Грантеру показалось, что он соврал. — Как скажешь, — произнес Грантер, не зная, что ещё сказать. — Э-э, ну, мне ещё домашку делать, — неловко добавил он спустя минуту молчания. — Так что я... Анжольрас поднялся с места. — Ах, точно. Да, конечно. Грантер тоже встал, стараясь не смотреть Анжольрасу в глаза. — До скорого, — пробормотал он и выбежал из кабинета, оставив Анжольраса стоять одного. По пути в комнату отдыха Грантер понял, что не знал, что уже и думать. Сначала Анжольрас вёл себя с ним по-дружески, а потом говорил загадками. Он недостаточно хорошо знал Анжольраса, чтобы понимать, говорит ли он всем своим друзьям, что они невероятны, таким мягким голосом. Но даже если да, от этих слов его сердце забилось чаще, а надежда зародилась там, где ей было не место. Жеан и Флореаль играли в карты в гостиной в крыле для мальчиков, и Грантер, сходив за домашним заданием по теории музыки, сел рядом с ними, чтобы заняться упражнениями в приятной компании. Когда Анжольрас вернулся, по бокам рядом с ним шли Комбефер и Курфейрак. Все трое посмотрели в его сторону, и Грантер быстро перевел взгляд на домашнее задание. К счастью, когда Жеан пригласил Курфейрака присоединиться в карты, неловкость вскоре прошла, и все трое подошли к столу. Анжольрас сел рядом с Грантером и чуть улыбнулся ему. Грантер улыбнулся в ответ, радуясь, что произошедшее в кабинете музыки мало что изменило. Тем не менее, ему было интересно, что такого сказал ему Анжольрас, потому что это звучало важно. Но он не знал, кого спросить и действительно ли он хотел узнать ответ. Это могло изменить либо всё, либо ничего. В чём Грантер действительно был уверен, пока они сидели за столом и пятеро из них играли в карты, а один записывал ответы на простые музыкальные вопросы, так это в том, что он был рад, что у него есть такие друзья, и что каждый раз, когда он смотрел на Анжольраса, что-то отзывалось у него в груди.