You are nothing

Он поднимается из-за столика в этой убогой пародии на питейное заведение, сильно пошатываясь. Картинка перед глазами двоится, но по телу разливается приятная легкость, и все проблемы последних дней кажутся такими мелкими. Смехотворными просто. Даже смерть милой и такой доброй Джины, чье тело он так и не смог обнаружить в развороченных недрах горы Везер. Даже предательство Кларк, бросившей его ради землян, сделавших каждого из них бездушным убийцей детей, женщин, стариков. Даже исчезновение Джона... но о Джоне лучше не думать. Ты не вспоминал о нем так долго, Беллами Блейк, у тебя охерительно получается. Мы на войне, и ты должен держаться. Мы на войне, и ты должен надеть броню. Мы на войне, и ты должен научиться не чувствовать. — Бел-лами... - вдруг тянет за спиной знакомый, но давно позабытый голос. Голос человека, о котором он пытался не вспоминать многие месяцы. Считал погибшим. Исчезнувшим на дороге к призрачному и мифическому Городу Света - очередной фантазии сбредившего экс-канцлера Джахи. — Мёрфи... Блейк оборачивается, ухватываясь за плечо парня, чтоб не упасть, в голове шумит, и выпитый алкоголь (сивуха на остатках ракетного топлива, не иначе) шибает в голову, подменяя реальности. Но он видит и длинную челку, падающую на высокий лоб, и подсохшие царапины на щеках, и глаза как жидкое серебро с примесью ртути и плавленого свинца. — Слышал, что у вас тут полный пиздец, но чтобы настолько... Ты же на труп похож, дружище. Тонкая улыбочка на губах Джона Мёрфи, как юркая змейка, мелькнувшая в густом подлеске. На секунду в сознании вспыхивает сумасшедшая мысль - а что, если это - лишь призрак, тень, поднявшаяся из безымянной неприметной могилы? Просто бред, игра воображения, расшалившийся рассудок, одуревший от тоски и потерь. Но Мёрфи смотрит прямо в глаза, чуть склоняя насмешливо голову, и кажется настоящим. Таким, черт возьми, живым. — Сука, Мёрфи... И правда ты? Ладони, сбитые многочасовыми тренировками и твердыми стенами собственного жилого модуля, сгребают куртку на груди парня, подтаскивают ближе. Так, что воздух - один на двоих, и Белл может чувствовать дыхание Джона - в нем лесные ягоды, травы и совсем немножечко дыма, что-то пряное и влекущее - то, что не спутать больше ни с чем. — Джонни... — Неужто рад меня видеть? Усмешка на губах, которые он столько раз собственноручно херачил в кровь. Ехидно вздернутые брови и дыхание ровное и спокойное. Но в глазах всего на секунду мелькает такая сумасшедшая радость, что у Белла будто какая-то пружина лопается прямо в груди. Предохранитель, что держал все это время, не давал сорваться, не позволял смеяться слишком громко или тосковать слишком глубоко. — Я тебе зубы выбью сейчас. Все, блять, до одного. Всхлип в твердые и такие сухие губы. А руки не отпускают, сжимая все крепче. Толкает в какой-то темный закуток, подальше от посторонних глаз и вжимает спиной в металлическую перегородку, почти прокусывает губы в кровь. Захлебывается, задыхается и стонет будто от боли. — Беллами, я... — Мёрфи, просто заткнись. И опять накрывает губы губами. Припадает трепетно и жадно, как к роднику с чистой холодной водой после долгой жажды - такой, когда трескаются губы, язык похож на распухшую губку, а кровь в венах сгущается, превращаясь в вязкий сироп. Когда каждый вдох раскаленного воздуха царапает горло, когда душу отдашь всего лишь за пару капель живительной влаги. Комната Белла неподалеку. Он тащит за собой хохочущего и сыплющего плоскими шуточками Джона почти волоком, вцепившись в руку так крепко, что еще немного, и слезет кожа. Пинком распахивает дверь, зашвыривая друга вовнутрь. Тот падает спиной на кровать и смотрит снизу вверх. Ведет языком по губам, а в глазах плещется сумасшедшее веселье, смешанное с какой-то острой потребностью, почти что мольбой. — Не думал, что ты так скучал... — Джонни. Сука. Где тебя таскало так долго?! Джонни... Руки рвут грязную одежду, беспорядочно скидывая на пол. Кожей к обнаженной коже, и снова губы встречаются, как влюбленные после долгой разлуки. Блейк стаскивает с Джона остатки штанов и белье, а тот обвивает наконец-то руками и шепчет-шепчет что-то неразборчивое. Белл понимает лишь одно слово из трех, но это настолько неважно, потому что Джон Мерфи такой послушный и податливый, такой горячий, такой ненасытный. У него волосы отросли на затылке, и Беллами касается их губами прежде, чем прикусить кожицу на шее, у кромки волос, скользнет губами вдоль позвоночника, тронет языком ямку на пояснице. — Беллами. Белл. Ох... - резкий выдох, и губы Блейка возвращаются к шее, плечам. На бледной коже, как цветы на лужайке, распускаются ярко-красные метки. Прогнется в спине, помогая войти глубже. И с каждым толчком в голове взрываются сверхновые, и почему-то хочется плакать и смеяться одновременно. И острый, почти болезненный оргазм, как маленькая смерть. * * * — Ты съебался почти что на год. Я думал, ты мертвый давно. Раскинувшись на кровати, Беллами смотрит куда-то в низкий матовый потолок и мечтает хотя бы об одной затяжке той дряни, которую курит Монти. Его рука поглаживает влажное бедро друга, глаза которого закрыты, а на губах (дьявол, на эти губы он мог бы смотреть целую вечность) блуждает лениво-довольная улыбочка. В стиле Джона Мерфи. — А ты заметил? Как странно. Я думал, ты занят Принцессой и спасением мира, - его слова похожи на шутку, подколку, стеб, но за показным равнодушием Беллами слышит скрытую боль и подтаскивает парня к себе, утыкается влажным лбом в изгиб шеи. — Еще раз посмеешь свалить, я тебе ноги переломаю. Так, что несколько месяцев не то что ходить, ковылять не сможешь. Запру вот в этой каюте и... — И что? — И не выпущу, блять, никогда, - осекается на полуслове и вдруг наваливается на Мёрфи, зажимая лицо ладонями. Так, чтобы видеть глаза - хмурые и опасные, как грозовые облака. - Джонни, я был не прав, я не должен был. Не понимал, просто не знал. Мне же пиздец без тебя. Это не очень похоже на признание в вечной любви, но Джон расслабляется и не протестует, когда Беллами вновь накрывает его своим телом, целует глубоко и неторопливо, поглаживая кончиками пальцев ключицы, предплечья, распространяя по телу эту нежность, что сковывает, как самые прочные в мире путы. Путы, которые уже не порвать.