Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 2.

      Багой вернулся в свой дворец. Его знобило, хотя вокруг стояла удушливая жара. Видеть, как бальзамировщики будут кроить тело Александра, он не хотел, да и, вряд ли, выдержал бы это. Он еще не смирился с тем, что повелитель его умер, а спокойно взирать на то, как чужие безразличные руки прикоснутся к нему, было для Багоя слишком.       Опустившись в теплую ванну, он отослал слуг. Развратно пахло цветами, и птицы весело перебивали друг друга в клетках в саду. Резные колонны лоснились от света, источая сандаловый аромат. Багой чувствовал себя измученным стариком. Руки превратились в плети, кольца едва держались на пальцах, и у него уже не было сил даже шевельнуться. Он с трудом повернул голову на бок, вернее она сама как-то качнулась. Возле ванны на низком столике стояло блюдо с едой. Багой безучастно посмотрел на угощение. Миндаль в сиропе из лепестков роз, маковые шарики в медовой глазури, финики с начинкой из вяленых персиков, все то, что он так любил. Александру доставляло удовольствие посылать сладости евнуху, а потом шептать на ухо, что он становится слаще от угощения. Багой положил в рот маковый шарик и понял, что не чувствует вкуса. — Господин, — почти шепотом позвал мальчик слуга.       Перс повернулся к нему безучастным лицом. Слуга поклонился, лепеча слова извинений за то, что осмелился беспокоить хозяина. — Почтенный человек спрашивает, примешь ли ты его. — Человек? — Гость назвал свое имя. Саламин. — Саламин, — задумчиво повторил Багой. — Прошла вечность. — Прости, господин, — вкрадчиво произнес слуга. — Что мне ответить гостю? — Проводи его в зал для приемов. Я сейчас выйду.       Саламин сделал несколько шагов навстречу Багою. Он поклонился, приветствуя вошедшего, и Багой отметил, что старость не отняла его красоты и грациозности, а лишь раскрасила иными, более спокойными красками. — Приветствую тебя, Саламин, — перс тоже поклонился. — Уже не думал, что увижу тебя вновь. — И тебе здравия, Багоас. Дурные новости приходят быстро. Я пришел выразить бесконечную скорбь и спросить, чем могу быть полезен тебе.       Багой еще раз поклонился. — Сядем, — он жестом предложил гостю возлечь на подушки. — Годы и боги милуют тебя, Саламин.       Учитель танцев отметил повелительные нотки в голосе перса. — Я вижу, ты преуспел, — начал Саламин, окидывая взглядом убранство зала. — Твоими стараниями. — Слышал я, Александр даровал тебе свободу? — Я бы с радостью обменял ее на его жизнь. — Игры богов не подвластны нам.       Багой повел бровью, что не ускользнуло от взгляда Саламина. — Хотя, — поспешил учитель танцев, — подчас смертные управляют их деяниями.       Багой слегка наклонил голову, отчего взгляд его сделался еще более проницательным. Саламин отметил про себя бесконечную усталость его и тоску. Поняв, что затронул слишком болезненную тему, гость спросил: — Может быть, это не слишком уместно сейчас, но мне было бы интересно узнать, как ты провел эти годы. — Как раб, не желающий свободы, и как свободный человек, ищущий рабства. — Ответ великого человека. Рад, что трудности не сломили тебя. — Рядом с Александром становишься сильным. Я бы полз за ним даже, если бы мне отняли руки и ноги, даже, если бы я лишился глаз. — Я слышал, Амон признал его сыном, — в голосе Саламина проскользнула ирония. — Он и был богом! Ты знал лишь царей, потому, что все они лишь царями и были! Александр был богом-человеком, богом-царем, богом-воином! Ты готовил меня лишь для услад! Обезображенный мальчик-евнух, век которого — несколько лет, пока не найдется моложе и красивее, а дальше? — Видно, хорошо готовил, раз ты теперь там, где есть. Ты — мой лучший ученик. — Я боялся. Ты даже не знаешь, как я боялся. — Знаю. — Я помнил, как был свободным. Я мечтал об этом дни и ночи, а теперь не знаю, что с этим делать, ибо мое место быть рядом с ним, и в этом не твоя, а лишь его заслуга!       Багой обреченно откинулся на подушки. Лицо его покрылось испариной. — Я страдал, когда Бейра лапал меня смрадными пальцами, задыхался в зловонии его мерзкого тела. Я страдал, когда, очнувшись, понял, что стал кастратом. Я страдал, когда видел, как лишали жизни Дария те, кому он так доверял. Но я не знал тогда, что такое истинное страдание! Я хочу сойти с ума, чтобы боль, что рвет меня, отступила хоть ненадолго, хоть на мгновение…       Из глаз Багоя покатились слезы. — Саламин! — он подался к учителю. — Неужели это возможно, вынести такую боль?! Шесть дней его тело лежало неомытое и неубранное, брошенное и забытое всеми. Я не лишился рассудка лишь потому, что знал, что нужен ему! Боги жестоки! Они отнимают то, что нам дороже всего! — Забирая то, что нам всего дороже, они заботятся о том, что живые воздадут почести умершим… — Какие почести я могу воздать ему?! Моя жизнь и моя смерть слишком ничтожны для этого! Саламин, ты мудрый человек. Тебе подвластны и душа, и тело. Ответь мне, какой смысл в том, чтобы подарить и отнять? — Скажи, Багоас, а ты бы хотел не иметь, чтобы не терять?       Перс пристально посмотрел на учителя. — Я скажу тебе одну вещь. Багоас, тот, что был до тебя как-то пришел ко мне и сказал, что не хочет показывать тебя Дарию. Уже тогда и я, и он поняли, что ты особенный, а у главного евнуха был нюх лисицы. Он даже приказал продать тебя, чтобы со временем не оказаться вторым. Не прошло бы и пары дней, как я сделал бы это, но боги рассудили иначе. Ты и сам знаешь, как внезапно и при каких непонятных обстоятельствах он умер. Боги видели и твой путь, и Александра. Да, Александр величайший из царей, ибо слава его столь громадна, сколь громаден мир. Боги выбрали тебя не случайно. Столько лет минуло, но ты был подле него, хотя ты уже давно не столь юн, как тогда, когда я впервые увидел тебя. Насколько я осведомлен, Александр однажды даже отослал гарем. Всех, но не тебя. — Лучше бы он отослал и меня. — Будем честны перед прошлым, Багоас. Я понимаю Александра, хотя был лишен удовольствия знать его. Я видел много мальчиков. Юных, гладких, вызывающих желание. Я обучал сотни, но ты был один. Не такой. Особенный. В тебе было что-то, что попробовав раз, будешь желать вновь и вновь. И я тоже, искушенный тобой, не спал ночами, ревнуя к тому, что должно отнять тебя. Останься ты со мной, я тоже стал бы рабом своих желаний. Не думал, что когда-нибудь скажу тебе это. — Я знал. — Знал? — Чувствовал. Учился чувствовать твое тело, и хоть подчас ты оставался спокойным, оно всегда подводило тебя. Всегда. Как ни старался, ты не мог обмануть меня. И сейчас подводит. Ты пытаешься незаметно кусать губы. Ты всегда так делал. Я понял это сразу, а после заставлял тебя сам.       Багой горделиво поднял голову. — Я ждал столько лет, чтобы просто увидеть тебя… — Просто увидеть? А что после? — голос Багоя стал дерзким. — Я ведь уже не столь юн, как ты любишь. Разве не так? — Не так! Знаю, смерть Александра — горе. Его не измерить, но он умер!       На лбу Саламина выступили крупные капли пота. — Я пришел не вовремя. Мне надо было ждать. Боги, что я говорю, — учитель танцев схватился за голову. — Прости, Багоас. Может быть, в другой раз… Я ведь пришел просто увидеть, посмотреть на тебя. — Так увидеть или посмотреть? Ты даже сейчас не можешь обмануть меня.       Багой поднялся. Шелковый халат соскользнул на пол. Желтый камень в золотой оправе развратно блеснул во впадинке пупка. — Ты хотел смотреть? Смотри. Неужели измученное страданиями тело еще способно возбуждать?! Или ты еще живешь воспоминаниями о мальчике-рабе?! Что, я все еще хорош, и ты не откажешься насладиться крошками с царского стола?! Ты, который был столь горд и высокомерен, теперь кроток до слез? Ты стар и сед, но не в том беда! Ты — ничтожен и мерзок!       Саламин бросился к ученику. — Пусть так! Не гони меня, Багоас! Ты ведь теперь свободен! Ты слишком многим мне обязан! Где бы ты сейчас был, не попади ты ко мне! — Слишком многим?! Где бы я был — не твоя забота, и где я есть — не твоя заслуга! Я был не по деньгам для тебя, будучи рабом, ибо должен был принадлежать Дарию. Он получил в усладу мальчика-девственника и так и не узнал, что товар был порченный. Он ведь не узнал, что грязный вонючий торговец рвал меня на засаленных скрипучих досках рынка! Он так и не узнал, как ты лапал меня и однажды не сдержался, когда Фрасибул опоил меня, и я лежал без чувств, а ты после платил ему за молчание, и вы вместе решили, что через несколько дней уже никто ничего не заподозрит! Ты думал, я не знал?! А теперь являешься и целуешь мне ноги, умоляя не гнать тебя?! Теперь, когда тело моего царя лежит не погребенное, ты надеешься, я брошусь в горе в твои липкие объятья?! Проживи я еще тысячу лет, я буду думать только о нем! Если бы хоть раз видел Александра, ты не посмел бы даже подумать о том, что предлагаешь! Ты говоришь, он дал мне свободу! Разве способен ты понять, что, даже получив ее, я навсегда остался его рабом! И свободен я не от него, а от тебя!       Багой высвободился из объятий Саламина, отступив несколько шагов. — Мерзкий похотливый пес! Убирайся, ибо мой дворец теперь навсегда обитель горя и одиночества! Иди и знай, что тот, кто был великим царем, был и великим любовником! Он был настолько глубок в проявлении чувств, насколько прост в жизни! И то, что он отослал гарем, всех, но не меня — тому подтверждение!       Багой накинул халат, а учитель остался сидеть на полу. — Купи себе много мальчиков! Пусть они услаждают твою старость! Вон!       Оставив гостя, Багой направился к дверям. Саламин видел, как переливается шелк, оглаживая спину и ягодицы ученика. Темные, словно глубокая ночь волосы тугими спиралями ниспадают до поясницы. Запястья в дорогих браслетах плавно движутся в такт шагам. Осанка пропитана горделивым достоинством.       Уже позже, придаваясь наслаждениям со старыми друзьями в своем доме, Саламин ненароком обмолвился о встрече с евнухом царя. Те из них, что не знали Багоя, заинтересованно начали расспрашивать о фаворите. — Неужели он был столь могуществен, что имел на Александра влияние?       Саламин расхохотался. — Могуществен? Он был столь развратен с детства, что порой не знал в том меры. Он даже меня, будучи еще учеником, однажды совратил столь умело, что я был немало удручен тем, чтобы Дарий не прознал о том. — Ты седлал его? — удивление нарастало.       Саламин откинул с плеча посеребренные пряди и для вида покраснел. — Приходилось. — Говорят, Александр таскал его с собой повсюду? Видно, он действительно умен. — Ну, не зря, он столь богат теперь, что нам не пара. Умные евнухи всегда влияли на царей. — Слышал я, он приложил руку к смерти Орсина, — сказал один из гостей. — Там какая-то запутанная история. — Мне рассказывал один человек, — с воодушевлением продолжил гость, что, когда Александр вернулся после похода в Пасаргады, Орсин, что был тогда сатрапом, вышел приветствовать его. — Он же род свой вел от Кира Великого, если я не ошибаюсь. — Достойный род. Пасаргады при них всегда процветали. — Так вот, Орсин привел за собой множество лошадей, колесницы, золото и ткани. Одного серебра, говорят, там было, аж, на четыре тысячи талантов. Он приветствовал царя и его свиту богатыми дарами, оказывая надлежащие почести. Он одарил всех, пропустив лишь Багоя. — Где это было видано, чтобы древнейшие и богатейшие роды оказывали почести евнухам?! — О том и речь. И все бы ничего, но через какое-то время Александр приказал открыть могилу Кира. Слух о несметных богатствах, погребенных вместе с царем, достигал уха каждого. — Верно. Мы все об этом знали. — Знал и Александр. Но, когда гробница была вскрыта, внутри оказались лишь два полуистлевших скифских лука и акинак. Александр вызвал для допроса Орсина. Говорят, узнав об этом, сатрап лишился дара речи. Александр был вне себя от гнева. Как мог столь прославленный царь быть погребен подобно простолюдину! Мне рассказывали, что от крика Александра зазвенели стены. Орсин, подобно беглому рабу, был схвачен и брошен в темницу. Багой тем временем не терялся. Когда состоялся суд, нашлось немало свидетелей, якобы знающих о преступлении Орсина. Алчности евнуха не было предела. «Что удивительного в том, что царская гробница пуста, когда дома сатрапов не могут вместить в себе вынесенные оттуда богатства?! Что касается меня, то сам я этой гробницы раньше не видел, но от Дария слышал, что с телом Кира было положено три тысячи талантов. Отсюда и расположение Орсина к тебе: чем он мог владеть безнаказанно, то обеспечил себе при помощи подарков» (1). Перед казнью Орсин крикнул в лицо Александру: «Слышал я, что когда-то Азией управляли женщины, но что ею управляет кастрат — это неслыханное дело» (1)!       Саламин отхлебнул сорбета и подумал с грустью о своем визите к Багою. Тонкая точенная фигура, кольца волос, золотистый шелк, звон браслетов и унижение. Он посмотрел на веселых распалившихся друзей. Его школа танцев приносит неплохой доход. Обученные рабы-мальчики знают толк и в танцах, и в тонкостях соблазнений, но ни до Багоя, ни уже, наверное, после, у него не будет такого особенного. Сейчас, после танцев, а то и во время них начнутся оргии. Особенно дорого стоит девственный товар, который прилично добавит Саламину денег, и все будет идти своим чередом. Он — богатый владелец школы танцев, уважаемый человек, известный и желаемый во всех знатных домах Вавилона. Никто, никогда не узнает, как бывший раб, купленный на грязном невольничьем рынке, с высокомерием царя указал ему на дверь, крикнув «вон». А пока он, Саламин, сполна пьет вино горького унижения, так и не в силах погасить поруганной страсти плоти.       Багоя передернуло, как только дверь щелкнула за спиной. Он вернулся в ванную и долго тер ноги, словно старался отскрести остатки ощущений от прикосновений Саламина. Воспоминания, которые он почти убил в своей памяти, вновь холодными мертвенными руками вцепились в душу. Запах тела царя, пропитанный теплом и солнцем, волос, непослушно разбросанных волнами по плечам, голос с приятными мягкими вибрациями, словно осквернились грубо навязанным прошлым. Он понял, что скорее бы умер, чем позволил кому-либо вторгнуться в его жизнь, грубо попирая там царствование Александра.       Время ползло, словно спотыкалось и останавливалось, разглядывая разбитые ноги. Вавилон кипел страстями. Не принадлежащая никому царская власть ссорила недавних друзей. Багой не знал, да и не хотел знать, как вчерашние гетайры схлестнулись у трона Александра. Пердикка поставил на виду у всех царское кресло, на котором находилась диадема и оружие Александра. Положив туда перстень-печать царя, он воскликнул: — «Вот тот перстень, которым царь обычно скреплял важные государственные решения, данный им лично мне: я возвращаю его вам. Хотя нельзя себе представить, чтобы разгневанные боги могли послать нам какое-нибудь другое несчастье, равное тому, которое на нас обрушилось теперь, однако, величие совершенных Александром дел заставляет верить, что столь великий герой сблизил богов с человеческими делами, и они быстро примут в свой сонм того, кто исполнил предназначенное ему судьбой. Поэтому, поскольку от него остались только останки смертного, мы должны прежде всего воздать должное его имени и телу, не забывая при этом в каком городе и среди кого мы находимся и какого защитника лишились. Нужно, о, соратники, подумать и решить, как нам удержать победу, пребывая среди тех, над кем мы ее одержали. Нам нужна голова. Одна ли моя голова или много голов, — решить это в вашей власти. Вы должны знать, что толпа воинов без вождя — это тело без души. Шестой месяц Роксана беременна, будем ждать рождение сына, чтобы, когда он вырастет, ему с помощью богов принадлежало царство. Теперь же вы решайте, кем оно будет управляться» (1). — «Ни для кого не может быть удивительно», — возбужденно размахивая руками воскликнул Неарх, — «что царское величие подобает только кровным наследникам Александра. Однако, ожидать еще не родившегося царя и обходить уже существующего не соответствует ни духу македонцев, ни существующему положению вещей. Есть у царя» внебрачный «сын от Барсины, ему и надо передать диадему». (1)       Флотоводца перебил Птолемей: — «Конечно, сын Роксаны или Барсины является достойным отпрыском, чтобы управлять македонским народом, однако Европе досадно будет назвать имя того, кто в основном пленник. Стоило нам побеждать персов, чтобы служить их же роду. Ведь есть еще законные их цари! Дарий и Ксеркс со своими многочисленными армиями и флотами напрасно стремились поработить нас! Мое мнение таково: пусть те, кого Александр допускал на свои совещания, сходятся всякий раз, когда будет потребность в совместном обсуждении, у его кресла, стоящего во дворце: на том, что решит большинство, и нужно всем стоять, этому должны подчиниться и все вожди, и военачальники». (1)       С нетерпением выслушав Птолемея, Аристон не согласился: — «Когда Александра спросили, кому он передаст царство, он сказал, что хочет, чтобы оно досталось наилучшему: сам же он признал за лучшего — Пердикку, которому и передал перстень. Он был не один при умирающем, и царь, обведя всех глазами, выбрал из толпы друзей именно его, чтобы передать ему перстень. Следовательно, ему было угодно, чтобы высшая власть была передана Пердикке». (1)       Все отчасти согласились с Аристоном, предложив ему взять перстень. Македонец сомневался некоторое время, но внезапно путь ему преградил Мелеагр, до крайности раздраженный колебаниями Пердикки. — «Да не допустят боги, — воскликнул Мелеагр, — чтобы судьба Александра и величие его власти легли на плечи этого человека: обычные люди этого не выдержат! Я не говорю о более знатных, чем он; вообще же, людям не надо брать на себя никакой тяжести против своей воли! Не имеет значения, будете ли вы иметь царем сына Роксаны, когда он родится, или Пердикку, так как он все равно захватит власть под видом опеки. Ведь ему не нравится ни один царь, кроме еще не родившегося; при общей торопливости, вполне законной и даже необходимой, он один высчитывает месяцы и даже предсказывает рождение сына;, а вы еще сомневаетесь, готов ли он вам уступить?! Клянусь богами, если бы Александр оставил нам царем вместо себя самого этого человека, то мое мнение таково; из всех его распоряжений именно этого одного не следовало бы исполнять». (1)       Вокруг Мелеагра собралась толпа, влекомая призывами немедленно разделить царские сокровища, когда кто-то из низших чинов, неизвестный никому, вскочив на кресло, крикнул: — «Зачем прибегать к оружию и гражданской войне, когда у вас есть царь, которого вы ищите?! Вы обходите Арридея, рожденного Филиппом, брата Александра, только что бывшего вашим царем; он участник священных церемоний и единственный теперь наследник! Чем он это заслужил?! Что он сделал, что вы лишаете его прав, признанных у всех народов?! Если вы ищите подобного Александру, то вы такого никогда не найдете; если близкого ему, то таков один он»! (1) — Надо звать Арридея! — послышались выкрики. — Надо судить тех, кто решил лишить его прав!       Долго еще не утихали споры. Долго еще рвали гетайры друг друга, ища законной власти, обвиняя всех, меряясь упреками и оскорблениями, пока не постановили признать Пердикку и Леонната опекунами будущего ребенка Роксаны и поручить Кратеру и Антипатру управлять делами в Европе.       Все это время, оплакивая смерть Александра, Багой так и не узнал подробностей того, как чуть не схлестнулась под стенами Вавилона конница и пехота, и как в этой неразберихе погиб Мелеагр, а на трон взошел Арридей, сводный брат Александра. Багой видел его у ложа умирающего. Худой, с подергивающейся головой и отрешенным взглядом, он показался персу, по меньшей мере, странным. Правда, когда Арридей заговорил, речь его оказалась на редкость стройной, а мысли обоснованными.       Багой перешагнул порог дворца. Суета, от которой он бежал вчера, продолжала клубиться повсюду. Он прошел мимо зала, в котором обычно сходился совет. В кресле Александра в его диадеме сидел Арридей. Шел раздраженный спор о времени и месте похорон усопшего царя. Птолемей и Пердикка, перегнувшись через стол, доказывали друг другу обоснованность своих предложений. Новый царь пристально следил за спором, не высказывая, однако, никакой заинтересованности. Обида на брата, взращиваемая столько лет теперь достигла апогея, и единственное, чего он хотел — поскорее покончить с этим. Он вполне понимал, что именно унаследовал от Александра: империю, которую не удержать, жалость соратников и недоумение войска. Он понял, что был бы рад видеть последнее пристанище почившего где-нибудь подальше от себя. Арридей почему-то подумал про Олимпиаду. Было бы очень кстати, если она сама, ну, или с чьей-нибудь помощью не переживет смерть сына. Он знал еще с детства, что своим нездоровьем обязан именно ей, хотя, с другой стороны, именно это обстоятельство позволило ему остаться в живых в правление Александра. Уже давно поговаривали, что, якобы царица-мать подпаивала юного Арридея какими-то зельями, что и помутило, в конечном счете, его разум. Престол, предназначенный ему по праву старшинства, теперь обрел истинного хозяина. Военный совет распорядился верно, призвав его, как законного наследника по крови, но Олимпиада… «Разве согласится она с решением полководцев и не сплетет новые интриги, возводя на трон своего внука от дочери Клеопатры? Кого родит Роксана неизвестно, а маленький Геракл, незаконнорожденный сын Барсины лишь отпрыск наложницы, соответственно права его ничтожны. Выходит, что после него самого самый близкий наследник крови — внук Олимпиады. Царица сейчас далеко, к тому же неприязнь, возникшая между ней и наместником Македонии Антипатром, в последнее время переросла в неприкрытую вражду, что, вряд ли, позволит ей в ближайшее время покинуть родной дом и пуститься в интриги, — размышляя так, Арридей внутренне улыбнулся. — Сейчас самое лучшее держать поближе к себе Пердикку. После смерти Александра командование войсками было закреплено между Мелеагром и Пердиккой, а поскольку Мелеагр мертв, Пердикка берет на себя полное командование войском. Он опытный человек и будет действовать в интересах власти. К тому же он теперь регент при царе, следовательно, лучшее из лучшего — закрепить с ним тесную связь. Птолемей…», — Арридей взглянул на полководца. — «тоже тертый вояка и политик, но он молчалив, и что у него на уме остается неясным. Он добился Египта и своего там наместничества и, если убедит всех, что Александр должен покоиться там, так тому и быть. Пусть решают сами, лишь бы поскорее и подальше». — Как бы там ни было, — голос Птолемея выхватил его из круговерти мыслей, — мы можем отложить окончательное решение на какое-то время. Думаю, гораздо более острый вопрос состоит в определении суммы, которую мы должны выделить на подготовку к похоронам и обсуждение проблем, связанных и организацией процессии. Мне кажется, если мы решим хоронить Александра не здесь, сейчас следует в первую очередь начать строительство катафалка. Не секрет, что это дело не быстрое. Пусть пока резчики по дереву, кузнецы и ювелиры приступают к работе, и тогда у нас будет достаточно времени определиться в остальном. — Здесь я согласен с Птолемеем, — произнес Пердикка. — Думаю, уже сегодня вечером мы сможем этим заняться.       Багой бродил по Вавилону, без интереса вглядываясь в знакомые улицы. Обычная жизнь постепенно возвращалась в бессмертный город, но как-то шепотом и тихо. Тело Александра не погребено, армия расквартирована вокруг города, и не ясно, чего ждать дальше. — Хочу вновь увидеть Вавилон! — весело воскликнул Гефестион.       Сегодня с утра он был в приподнятом настроении и выглядел почти мальчишкой. Александр оторвался от чертежей, откинулся на спинку кресла и посмотрел на друга. — Вавилон ли? — недоверчиво спросил Александр. — Зная тебя столько лет, признаюсь, я удивлен. В прошлый раз ты мечтал его покинуть, если не ошибаюсь. Не ты ли утверждал, что мы засиделись там и отяжелели, как беременные овцы? Гефестион отмахнулся. — Знаешь, я действительно хочу еще раз увидеть… — Вавилон? — Там я впервые видел столь божественное возвышение моего царя, и чуть не умер от гордости. — Что-то я не пойму, ты становишься сентиментальным. Уж не к старости ли это? — Ты не мог этого видеть со стороны. Голубая глазурь ворот Иштар, льющаяся золотом колесница Дария и мой царь в пурпуре славы. А? — Гефестион, не лукавь, говори прямо, чего ты задумал? — Александр, прикажи выслать навстречу колесницу. Тогда ты был победителем Дария, а теперь — властитель мира.       Царь рассмеялся. — Колесницу, говоришь?! Не уверен, что она не развалилась в наше отсутствие, или Гарпал не отковырял от нее заклепок. Отложим ворота Иштар. Помнишь, мы устроили возню на кровати Дария? — Ну. — Я был тогда столь пьян, что мне казалось, Геракл вселился в мое тело? — Ты еще кричал, что можешь мериться с Аресом… — Во-во. — Только за Ареса ты принял меня, выхватил меч и требовал, чтобы я защищался. — Не суть важно. С Аресом я не справился, и ты пленил меня зеленым покрывалом и чуть не придушил. Я барахтался, а ты настаивал, чтобы я просил пощады. — Ты и пощада?! А ведь попросил же. — И не попросил бы никогда, не бойся я так за твое ранение после битвы. И вообще, я поддался… — Александр. — Гефестион. Ну, да ладно. Минуло уж почти десять лет. Помнишь, я снял этот перстень и отдал тебе, как победителю царя царей? — Государственная печать. — У победителя и печать, а ты надел его и сказал… — Мне также велико твое кольцо, как и твоя власть, царь мира. — Мы прошли с тобой дорогу от края жизни до края. Если со мной что-нибудь случиться, только ты будешь вправе надеть его. — Александр, — Гефестион опустился на край стола рядом с царем. — Даже не надо пробовать, ибо власть твоя столь непосильна ни для кого, что уже не имеет значения, кому впору окажется перстень. Никто не сможет удержать твою власть, поэтому, придется тебе жить вечно.       Воспоминания вызвали дрожь, и Багой остановился. Он подумал про покрывало. Глубокий зеленый изумруд, расшитый выпуклой золотой нитью, переливы шелковых цветов, парящие птицы. Подаренное еще Артаксерксу, предшественнику Дария Кодомана, китайскими торговцами в знак благодарности за добрую торговлю, оно всегда находилось в спальне, оберегая сон императоров, а теперь покрывает саркофаг с телом Александра.       Перстень государственная печать на пальце Арридея… Багоя передернуло. Светлый полупрозрачный камень с глубоким внутренним сиянием и профилем Александра. А золотая колесница? Багой видел в ней высокую статную фигуру Дария в дорогих одеждах; он мог представить Александра в сияющем шлеме с белоснежными перьями, но Арридей… Что говорить о власти, когда даже колесница должна быть нелепо огромной для тщедушного тела.       Время шло. Катафалк Александра был почти завершен. Багой смотрел, как поднимают на крышу и устанавливают статую сирены. Она сияла золотом и была прочти в человеческий рост. Глядя на женскую фигуру, припавшую на колено, Багой невольно прошептал: — Всего лишь одна. Будь жив Гефестион, он распял бы архитекторов.       Перс вспомнил погребальный костер хилиарха, множество сирен с певцами внутри и огонь, в мгновенья сожравший и мертвое тело Гефестиона и живую душу Александра. Споры о месте упокоения царя уже стихли, и Багой давно смирился с тем, что после долгого пути Александр будет погребен, а египетском Мемфисе. Он давно уже понял, что внешнее спокойствие Птолемея скрывает в себе куда более мятежные планы. Лагид вызывал к себе Багоя обсудить с ним детали предстоящего передвижения. Перс молча слушал, однако, наблюдая, понял, что Птолемей говорит не всю правду. Но, как бы там ни было, Багой был уверен только в одном, что пройдет с Александром все испытания, что еще выпадут на их долю.       Миновав царский двор, Багой оказался в шумном месиве вавилонских будней. Еще не минуло года со дня кончины Александра, а город уже кишел обычными мелочными заботами. Прикрыв голову и лицо покрывалом, перс направился к рыночной площади. Рыбные ряды смердели ожиревшими мухами и разлагающейся требухой. Сырные лотки источали кисло-пряный аромат. Сыры, нагроможденные пирамидами, сочились жиром и мутной сывороткой. Дойдя до рядов перекупщиков заморских диковин, Багой остановился так резко, что идущие следом натолкнулись на него. На прилавке, среди прочего товара, он увидел знакомое лицо. Александр смотрел в небо бесцветными гипсовыми глазами. Шея его тонула в россыпи пестрых бус и тесненных шнурков для сандалий, а изрядно пропитанный несвежестью рукав халата торговца то и дело терся о запыленное лицо царя. Изящно выудив из складок одежды руку, унизанную перстнями, Багой указал на скульптурку. Торговец выхватил изваяние, потер о халат на животе, показывая покупателю, что называется товар лицом. Цена настолько оскорбила Багоя, что на глазах его навернулись слезы. Он достал несколько мелких монет, брезгливо швырнул торговцу, пряча фигурку в широкий рукав. Александр коснулся кожи теплой глиной, и Багой почти застонал. Он спешно покинул ряды барахлевщиков, быстро направляясь к торговцам благовониями. Воздух тонул в ароматах, парящих теплым туманом. Пахло миррой, сандалом и кардамоном. Пряные травы щекотали ноздри. Лаванда сочилась тонкими струями. Восток, такой пряный, пропитал деревянные прилавки и глиняные сосуды, словно древний джин спрятался здесь и теперь ждет, пока его не выпустят, чтобы броситься ввысь огромной бестелесной силой. — Мне кажется, — Багой услышал за спиной знакомый мягкий голос, — тебя невозможно спутать ни с кем даже в кромешной тьме. — Саламин, — перс чуть наклонил голову в знак приветствия. — Какая неожиданная встреча! — воскликнул учитель танцев, раскрывая объятия, но Багой не шелохнулся. Саламин помолчал и добавил: — Прошло столько времени… Я слышал, кортеж Александра уже почти готов… — Спроси прямо, — перебил Багой, — поеду ли я с ним? Да, поеду. — Кто знает, свидимся ли снова. Накануне этого хочу просить тебя не отказать мне оттрапезничать со мной в гостиничном дворе сирийца Эпихарма. Думаю, пригласив туда, я не унижу твоего достоинства. — Унизить меня более, чем ты уже сделал, ты вряд ли сможешь. Ну, что ж, сочтем это прощальным ужином.       Саламин просиял и оживился. — Идем же. — Не ранее того, зачем я здесь, — холодно остановил его Багой. — Ну, да. Конечно. Благовония. Идем, я покажу, где самые лучшие и по хорошей цене. — Цена меня не интересует, а лучшие я выберу сам.       Багой медленно шел среди торговцев, брал пальцами ароматные крупицы, растирал, подносил к носу. Наконец, он остановился напротив одного прилавка и долго стоял, вдыхая аромат. — Позволь, — вновь сказал Саламин, — в качестве дара, я куплю для тебя столько, сколько пожелаешь. Я вижу, ты тонкий ценитель запахов. — Мне достались хорошие учителя, — неоднозначно ответил Багой. — Я слышал, Александр не скупился для богов. — Александр не скупился ни для кого. Я знаю, что любил мой царь, поэтому выбираю лишь достойное его. — Так это для царя? В таком случае позволь и мне послать ему дар.       Багой не ответил, молча накладывая маленькой ложечкой благовония. Он также молча расплатился, не удосужив Саламина ни единым взглядом. — Я готов уделить тебе время, — произнес Багой, так и не повернувшись к учителю танцев.       Они в молчании миновали рыночную площадь, прошли по набережной и свернули в уютный дворик, утопающий в цветах и невесомых тканях. Навстречу выбежал немолодой уже, ухоженный поджарый человек. — Приветствую тебя, дорогой гость! — воскликнул он, стараясь незаметно рассмотреть сопровождающего. — Саламин, добрый друг, я уж решил, ты позабыл о старике Эпихарме. — И тебе доброго здравия, — Саламин поклонился. — Лучшие покои? — лукаво улыбнулся хозяин. — Какие сможешь предложить. — Счастливый день! Слава богам!       Хозяин проводил гостей в дальний тенистый уголок двора. За легкими занавесями располагалась уединенная отгороженная терраса, устланная мягкими коврами. Диваны изобиловали множеством разноцветных и разномастных подушек. Гости возлегли. Не прошло и мгновения в комнату под руки ввели двоих черных рабов с опахалами. — Они глухи и слепы, — тут же пояснил Эпихарм, —, но сильны и выносливы. — Угощения — на твой вкус, — улыбаясь, распорядился Саламин. — Останешься доволен, — заверил хозяин. — Я получил дивное вино. Его и богам не стыдно предложить. — Тогда предложи нам.       Эпихарм, пятясь и кланяясь, исчез за занавесью. Саламин повернулся к Багою. Тот полулежал, подмяв под руку подушку и теребя пальцами увесистую золоченую кисть, стягивающую шелк. — Сколько ж времени прошло, — начал Саламин, понимая, что молчаливая пауза затянулась. — Десять месяцев, — тут же ответил Багой.       Учитель начал судорожно отсчитывать означенное время, но перс, не дожидаясь, добавил: — С того дня, как умер мой господин.       Саламин как-то странно не то кивнул, не то просто наклонил голову. — Ты до сих пор так верен ему? — Так будет, пока сердце в последний раз не сожмется в груди. — Позволь спросить, когда я отдал тебя Дарию, мне казалось, ты привязался к нему? — Он был добр ко мне, и я до сих пор оплакиваю его страшную смерть. — А как же тогда Александр? — Я хотел убить себя, когда в Гиркании Александр настиг нас, но теперь благодарю богов за трусость, ибо вместо смерти они послали мне счастье служить и любить его. — Ты зря так ненавидишь меня, — как-то по-особому вдруг произнес Саламин, — ибо я… — Причастен ко всему этому. Ты это хотел сказать? Может быть, мне возблагодарить еще этого мерзкого вонючего торговца, что продавал меня, как живую рыбу, перекупленную у рыбаков? — Кстати, возможно это порадует тебя, если я скажу, что финикийца Бейру не так давно нашли умирающим в собственном доме?       Багой повел бровью и усмехнулся. — Что ж, достойный конец столь достойного человека. — Ты не хочешь узнать, что с ним сталось? — Догадываюсь. — Когда его нашли, он почти истек кровью, а его, как бы это сказать, мужские органы висели неподалеку на крючке.       Багой ничего не ответил, но какой-то огонь, словно на мгновение вспыхнул в глазах и угас, оставив отблеск злого свечения. Саламин уловил это, будто коснулся чего-то тайного. — Ты не удивлен. Ты знал это.       Перс не ответил, лишь посмотрел на собеседника так, словно вынес ему приговор где-то в глубине себя. — Я — стар, — начал говорить Саламин, но в тот же миг занавесь откинулась, и Эпихарм в сопровождении рабов, бесконечно кланяясь, заискивающе спросил: — Еда готова. Желают ли дорогие гости приказать подавать к столу? — Подавайте, — ответил учитель танцев, явно раздраженный, что его прервали.       Стол наполнился блюдами, изобилующими запахами, коими трудно не изумиться, вдыхая. Саламин засуетился, предлагая гостю приступить к трапезе, но Багой не спешил. Взяв персик, он надкусил, разглядывая розоватую мякоть. — Так ты говорил про старость, — сказал он настолько неожиданно, что Саламин вздрогнул. — Прошло столько времени, но ты так же юн и прекрасен, как и… — Знаю, но мы говорим не обо мне, а о тебе. — Тогда… когда… — Ты так же надкусил, но доесть не удалось. — Ты был лучшим, когда-либо… — А знаешь почему? — перебил Багой, взглянув на Саламина чуть прищуренными глазами. — Только так я мог не вернуться на невольничий рынок или не развлекать твоих похотливых гостей. — Поверь, я бы никогда не посмел… — Не посмел?! — Багой швырнул персик, подаваясь грудью к собеседнику. — Ты даже посмел подсунуть царю девственника, которого попробовал сам! А теперь говоришь, не посмел бы?! — Ты не справедлив, Багоас. Я баловал тебя больше других! — О-о-о! Я благодарен безмерно! — Замолчи! — вскричал Саламин, вскакивая с ложа. — Ты достаточно посмеялся надо мной! Не будь меня, ты бы остался рабом до конца своей жизни! — Не будь Александра, я бы остался рабом! А теперь я свободен, но желал бы вновь сделаться рабом, будь он жив! — Александр! Всюду Александр! Куда не ткнись, опять Александр! Неужели он был столь хорош в постели, как в битвах?! Слышал я, что друг детства был столь дорог ему, что вряд ли ты мог быть ему ровней! — Зачем ты позвал меня?! Чтобы оскорбить?! Ты уже сделал это однажды, так что вряд ли преуспеешь во второй раз! — Знаешь, о чем я жалею? Мне надо было бы держать тебя в цепях, пока бы ты не смирился и не стал ласковым, выпрашивая кусок черствой лепешки, дерзкий неблагодарный раб!       Саламин осекся, дыша так часто, что вдохи превратились почти в хрип. — Да, — понизив голос, сказал Багой, — я раб. Раб памяти моего царя, и никто не отнимет у меня это. — Иди! — крикнул Саламин вослед уходящему персу. – Иди, воздыхай над засушенной мумией своего Александра, пока не состаришься и не сморщишься, как он!       Багой остановился. — Купи себе зеркала и посмотрись в них, — сказал он совершенно спокойно, затем вынул мешочек с монетами и, швырнув на стол, покинул террасу. — Заплати. Угощение было отменным!       Саламин остался стоять, глядя на нетронутый стол. Негодование, замешанное на глубокой обиде, сбивало дыхание. Бессилие лишало воли, и учитель танцев глубоко и часто дышал, стараясь унять рвущееся сердце. Красный атласный мешочек с вышитым золотым слоном и наездником в индийских одеждах лежал на столе, пропитываясь медом из опрокинутой плошки. Завернутые в прозрачные лепестки роз миндальные орехи казались блестящими рыбками, выброшенными на берег и высыхающими теперь. Саламин осторожно развязал узелок и достал одну монету. С гладкой поверхности, обрамленный в круг из лавровой ветви, гордо взирал профиль Александра в шлеме с султаном и загнутым рогом. «Двурогий Искандер», — процедил Саламин, до белизны пальцев сжимая в ладони монету. (1) Цитата из К. К. Руфа «История Александра Македонского».