Багой. (стр. 32 - 41).
3 декабря 2015 г., 01:18
* * *
Багой очнулся, когда фитилек в единственном горящем светильнике уже из последних сил цеплялся за жизнь, стараясь не утонуть в раскаленном масле. Юноша не знал, что за время суток царствует вовне. Он почему-то подумал про царицу-мать Сисигамбис. Узнав о смерти Александра, старая персиянка поставила точку в своей жизни, отказавшись от еды, и теперь покорно ждала, когда смерть избавит ее от страданий. «Жива ли еще»? — встрепенулся Багой и понял, что должен непременно навестить ее.
Шум дворца опрокинулся тяжестью, и юноша жался к стенам, чтобы пройти незамеченным в покои царицы. Она любила его, любила расспрашивать о перепадах его жизни, подолгу не отпуская от себя. Багой попросил телохранителя доложить о себе, но страж приоткрыл перед ним дверь:
— Царица давно ждет тебя.
— Благодарю, — шепнул юноша, проскальзывая в дверную щель.
Сисигамбис сидела в кресле спиной ко входу.
— Багоас, — произнесла она уставшим затухающим голосом, — я знала, что ты придешь.
— Приветствую тебя, мать-царица, — перс поклонился.
— Возьми светильник, поставь поближе и присядь.
Багой повиновался. Он не видел ее несколько дней, но едва скрыл волнение, заметив, как она изменилась за это время.
— Как он? — Сисигамбис едва повернула голову. Багой растерялся от бессмысленности вопроса, но все же уточнил:
— О ком ты спрашиваешь, царица?
— О сыне, — как ни в чем не бывало, ответила старуха.
Багой растерялся еще больше, решив, что рассудок покинул женщину.
— Я еще не выжила из ума, мой мальчик. Прошло пять дней, но я знаю, никто, кроме тебя не воздает ему должного.
— Боги воздают, — ответил Багой. — Его тело нетленно. Он, словно бы, спит.
— Хорошо, — облегченно выдохнула женщина, обратив на него выцветший взгляд. — Я хочу попросить об одной милости. Кроме тебя я не решилась бы просить кого-либо еще, но ты сделаешь, я знаю.
— Приказывай, моя царица, — Багой поклонился, стараясь незаметно смахнуть слезу, скатившуюся к уголку рта.
— Я прожила долгую жизнь, — понизив до шепота голос, вдруг произнесла Сисигамбис, — хорошую жизнь. Боги благоволили ко мне. Мой сын взошел на трон, хотя не должен был делать этого. Он думал, что возвысился над смертными, но возвысился лишь над их лестью. Мое сердце до сих пор оплакивает Дария. После Кира (1) Персия не имела достойного монарха, пока не пришел Александр. Великая держава должна принадлежать великому человеку.
Сисигамбис замолчала. Лицо ее окаменело, и лишь подрагивание исхудавших пальцев напоминало о том, что она еще жива.
— Царица, — прошептал Багой, заглядывая в лицо госпоже.
— Я еще жива, мой мальчик, — произнесла она вновь, обреченно махнув кистью. — Воспоминания слишком тяжелы для несчастной женщины. Там, в Киликии (2) … боги, как он боялся! — воскликнула женщина, распахнув глаза. — Я уже тогда видела, что Александр победит его. Боги, какой позор он обрушил на наши головы! Статира, дети, я, мы не успели покончить с собой, когда оказались рабами. Мы не успели оплакать его, когда чужие люди уже царствовали в наших покоях! Ты не видел, мой мальчик, оставаясь в Вавилоне, как судьба низвергает людей, чтобы вновь возвысить их.
Она вновь замолчала.
— Мы ждали увидеть зверя, варвара, кого угодно. Мы готовились к поруганию и унижению. Эти двое… Они смеялись, пили вино, даже не стерев с губ крови. Один из них, высокий в шлеме с султаном и царственным взором подошел ближе, рассматривая нас словно товар на невольничьем рынке. Я бросилась ему в ноги, моля о пощаде для детей, но все, что стояли вокруг, расхохотались, едва я успела произнести: «Александр». Я готова была провалиться на месте, позабыв, что рабу негоже просить о чем-либо победителя. Ему оставалось лишь поднять ногу и пнуть меня, но он вдруг отступил, пропуская вперед другого. Я еще больше сжалась, не решаясь поднять головы. Я видела лишь его ноги, разношенные окровавленные сапоги, грязные пальцы… А после… Я не знаю, как это объяснить, но я вдруг увидела его колено, коснувшееся пола. Он взял меня за плечи и заглянул в глаза. Шея с прилипшими светлыми волосами, юное, покрытое пылью лицо и глаза… В них играл огонь, но не варварский, а теплый, мягкий. Он поднял меня с колен и что-то сказал. «Это — Гефестион, — перевел толмач его слова. — Но ты не ошиблась, царица. Он тоже Александр (3) ». Я тогда не понимала, что в это же мгновение судьба вновь даровала мне сына. Вместо поругания и бесчестия и я, и моя семья вновь обрели почет и уважение.
— Я столько раз слышал этот рассказ, — вкрадчиво произнес Багой, когда Сисигамбис замолчала, — что знаю его наизусть. Но я готов слушать его еще сотню, еще тысячу раз.
Старуха сняла с пальца перстень и, не глядя на юношу, протянула ему.
— Сердце мое разрывалось всякий раз со смертью дочери, сына, внука, но оно остановилось совсем с кончиной Александра, и теперь смерть лишь потешается надо мной, испытывая тело. Возьми этот перстень, мой мальчик. Чтобы умереть мне осталось лишь одно дело, просить тебя не покидать его до тех пор, пока он не обретет последнее пристанище. Ты — богатый человек, но, кто знает, что будет через день, месяц, год? Если судьба решит испытать тебя, оно поможет обрести пристанище и пищу. Не сочти это за плату и обещай, что не откажешь мне в последней просьбе.
— Обещаю, — голос перса надломился слезами. Он припал к ногам царицы, как делал это всегда. Женщина положила руку на его голову, и Багой услышал, как облегченно она вздохнула. Кисть соскользнула с волос, но он не смел поднять глаз, чтобы увидеть, как она отправилась вслед за тем, о ком просила.
Смерть Сисигамбис вновь сделала его сиротой. Нет, не по крови. Сиротой по жизни. Жизнь вновь превратилась в невольничий рынок, на котором торгуется все, но теперь это был слишком дорогой рынок. Власть, деньги, империя… Все превратилось в товар, и каждый готов был платить непомерную цену, выторговывая для себя лучшее.
«Как странно, — подумал Багой. — Много раз предполагая, что случится со смертью Александра и, ожидая, чего угодно, я всякий раз ошибался. Они любили не его, а свой страх перед ним. Все верно, а ведь то, о чем я сейчас думаю, и есть истинная правда. Чтобы любить его… — перс запнулся в размышлениях. – А, действительно, что нужно, чтобы любить его? Слишком многое. Непомерно много. Нужно отречься от всего. От себя. От власти, денег. Любить его чуть-чуть не получится, ибо любовь, которую он вызывает, слишком огромна, чтобы вместить в сердце еще что-либо». Багой остановился, словно испугавшись своих мыслей. Только теперь он понял, что ему открылась страшная правда. Он никогда не думал об этом раньше. «Те немногие, которые могли… Я остался один. Я отдал бы все, что вернуть бы время. Я отдал бы все, став последним из рабов за одну лишь возможность вновь увидеть его. Живого. Я — следующий. Скоро. Очень скоро».
Размышления юноши прервал шум, нараставший из дальнего коридора. Шум гнал перед собой суету, мгновенно вновь заполнившую дворец. Беготня, распоряжения, выкрики, звон доспехов и оружия перемешались и, закипая, разлились по залам. Багой понял, что произошло нечто страшное между Пердиккой и Мелеагром у стен города. Бывшие друзья и соратники делили власть, позабыв, что там, внизу в полутемном подвале лежит неубранное и непогребенное тело того, чье наследство они так жадно сейчас рвут.
Багой пробрался к залу с телом Александра, просочился сквозь чуть приоткрытую дверь, бросился на пол и зарыдал.
«Гефестион! — почти прорычал перс. — Как мог ты так поступить с ним?! Как мог ты принести ему столько страданий?! Как допустил ты то, как обошлись они с твоим царем?! О, Александр, зачем ты позволил ему умереть?»
* * *
— Почему нет Гефестиона? — голос Александра раздраженно рассек расплавленный воздух.
— За ним уже послали, — четко ответил воин у входа, но нотки неуверенности все же скользнули по его словам.
— Я это уже слышал.
Воин вжал в плечи шею. Александр не терпел повторять что-либо дважды. В ожидании царь отвлекся на чертежи, но вскоре раздраженно отшвырнул их.
— Доложите, наконец, в чем дело?!
Посыльный мялся, не зная, с чего начать. Александр вскинул бровь, исподлобья глядя на отвечающего.
— У вас от жары языки распухли, что ли?!
— Мой царь, — собравшись с духом, начал посыльный, — Гефестион не в состоянии прийти.
— Не в состоянии прийти? — переспросил Александр. — Что-то случилось?
— Нет, — едва сглотнув, ответил гонец. — Он немного болен.
Александр резкими шагами направился к двери.
— В этом царстве самому надо быть и царем, и посыльным, чтобы понять, что, наконец, происходит!
Разморенная охрана у покоев Гефестиона вытянулась при виде царя.
Гиппарх сидел спиной ко входу, положив ноги на столик сплетенный из вымоченной лозы. Его стопы в запыленных сандалиях почти лежали в широкой вазе, наполненной свежими фруктами, недавно доставленными специально для царской особы. Гефестион грыз орешки, стараясь попасть скорлупками в переливающуюся навозную муху, пожирающую крошки на подоконнике напротив. Если он все же попадал в нее, она, оглушительно жужжа, взлетала, но вскоре возвращалась, явно предпочитая лучше сгинуть с набитым ртом, нежели потом еще долго вспоминать о лакомстве.
— Тебе уже необязательно являться по моему требованию?!
Сквозь гул, наполняющий голову, Гефестион слышал птичью трель, но никак не мог понять, почему она перемещается внутри его мозгов с такой болью. Голос Александра обрушился камнепадом. Гефестион зажмурил глаза, стараясь избавиться от наваждения.
— О-о, — не дождавшись ответа, воскликнул царь. — Да ты опять беспробудно пьян! Да, ты почти труп!
— Нет, Александр. Я буду жить еще долго-долго. Я еще так надоем тебе, что ты не представляешь пока. А к тому же, — Гефестион икнул так, что тело его содрогнулось, — смерть настолько долго за нами таскалась, что, думаю, уже давно отстала.
— А ты не дергай ее за подол, глядишь, она и не разозлится.
— Побойся своих слов, Александр, — Гефестион махнул рукой. Локоть соскользнул с подлокотника, увлекая за собой отяжелевшее тело. — Мы с ней давно свояки! Мы же дружим втроем: ты, я и она. Я уже привык. Как только она отлучится по делам ненадолго, ты же сразу закисаешь и покрываешься плесенью.
Александр улыбнулся. Пьяный друг вызывал в нем почти материнскую нежность. Если он не напивался до агрессивной злости, то делался мягким, смешным и разговорчивым.
— Дружище, — мягко продолжил Александр, — тебе не натирает ногу плод манго, что уже почти растворился в твоей сандалии?
— Плод манго? — Гефестион потянулся в попытке увидеть стопы, но чуть не повалился на пол. — Этот раджа Такссссил, — забуксовав на имени инда, македонец расхохотался, — очень заботливый хозяин. Он прислал спелые манги. Передай ему от меня привет.
— Я все же, пришлю Филиппа. Пусть промоет тебе желудок.
— Помилуй, Александр, я и так измучился от скуки и поноса. Помру как-нибудь сам, без помощи твоих знахарей. Я устал, как собака. Отойди. Ты мешаешь мне охотиться. Муха почти обожралась, того и гляди отвалится.
— Боюсь предположить, но, скорее всего, ты отвалишься быстрее.
Царь обхватил друга, пытаясь приподнять.
— У-у-у, тяжелый, как груженная катапульта. Лебедка нужна, чтобы тебя оторвать.
Гефестион выскользнул из объятий, грузно повалившись в кресло и обхватив голову ладонями.
— Ты сотряс мне мозги! Они теперь поперек головы застряли! Отойди, меня сейчас либо вывернет, либо я помру или и то, и другое сразу.
— Харону не придется после тебя лодку чистить, — улыбнулся Александр.
— Ты заботишься о ком угодно, а на меня тебе наплевать! — всплеснул руками Гефестион. — Ты навоевал столько добра, а тебе жаль заплатить старикашке, чтобы он меня свез к Аиду?! Я так и знал! Если я помру, ты пожалеешь два паршивых халка…
— Конечно, пожалею! — перебил Александр. — Ты с ума сошел! Такое разорение! Казна не выдержит! А, кроме того, я что, для того воюю столько лет, чтобы растранжирить последнее на всякие глупости?! Так что придется тебе еще пожить, пока я не разбогатею побольше. Да, и после, к чему такие траты?
— Ну, знаешь! Теперь ради принципа я помру вперед тебя, чтобы посмотреть, насколько сильно ты меня любишь.
— Может, не надо? Может, я тебе так расскажу, когда проспишься?
— И кто ж тебе теперь поверит? Сказал, помру первым, так тому и быть!
— Только попробуй, — шепнул Александр, наклоняясь к самому лицу друга и искрясь гневными всполохами в глазах.
— Сказал, сделаю! — прошипел Гефестион, раздражаясь неожиданному повороту разговора. – А, кроме того, я тебе дешевле обойдусь.
— Это почему?
— Ну, подумай сам, с тобой столько добра грузить придется: ты сам, твоя слава, твои подвиги, титулы, а я гол и свободен. Я не разорю тебя.
Александр схватил его за волосы на затылке и потянул, разворачивая к себе лицо.
— Клянусь Аресом, Аидом и собой! Еще раз ты заикнешься об этом, я сам убью тебя!
— Тогда приготовь деньги. Они пригодятся тебе очень скоро.
Александр отпихнул Гефестиона и быстро пошел к выходу.
— Охрана! — крикнул он на ходу. — Распорядитесь, чтобы Гефестион ни в чем не нуждался и вызовите к нему Филиппа! У него бред!
* * *
— Не может быть! — не то прохрипел, не то вслух подумал Гефестион и рывком сел на кровати.
Голова его наполнилась оглушающим шумом, а уши заложило, будто поток воды обрушился с огромной высоты. Он сжал руками виски, словно мог этим приглушить шум.
Солнце радовалось, взрываясь блеском на металлических предметах. Синева неба сквозь окно резала глаза. Злополучная птица распевала рулады в ажурной клетке. Воздух источал запах сырой перегретой пыли и утомительный аромат цветов.
Скрипнула тяжелая резная дверь, но Гефестион не шелохнулся. Он продолжал сидеть, широко расставив колени, опершись о них локтями и сдавливая виски ладонями.
— Боги! — услышал он веселый голос царя. — Что я вижу! Неужели?!
— Александр, — Гефестион с трудом разлепил сухие губы. — Дай воды и убей эту горластую тварь!
Царь слышал, как огромные глотки звучно прокатываются по его горлу. Вытянув руку с кубком, тот почти потребовал:
— Еще!
— Гефестион, — начал Александр, - ты, видно, совсем потерялся. Так разговаривать с царе…
— Сначала дай воды, а после говори, что хочешь, — перебил Гефестион.
Жадно поглотив воду, Аминторид отбросил кубок и повалился назад на подушки.
— Теперь можешь говорить хоть до вечера, только не очень громко, а то у меня мозги кипят.
— Сдается мне, они у тебя не просто кипят, а уже вкрутую сварились. Я всю жизнь терплю от тебя какие-то гадости. Хочу тебе напомнить, что я все еще твой царь…
— Мой царь, — перебил Гефестион, — сделай милость потерпи еще разок. Позже – все, что угодно. Только не сейчас.
Александр опустился на край ложа и заглянул другу в лицо.
— Ну, и вид у тебя! У меня впечатление, что по тебе всю ночь фаланга топталась. Надо опознавательные знаки выставлять, чтобы люди догадались, что ты — это ты.
— Делай что хочешь, только оставь меня в покое, — угрюмо буркнул Гефестион.
Александр отмахнулся.
— Запах не лучше. Если бы все наше войско так благоухало, нам не пришлось бы воевать вовсе.
— А я и не припомню, когда мы в последний раз этим занимались! Уже сколько времени торчим в этой проклятой Индии! Мне все уже надоело сто раз! Я скоро тут от скуки сдохну! Здесь даже мухи по-ихнему жужжат.
— Лучше уж от скуки, чем от перепоя.
В дверь осторожно постучали.
— Я приказал принести еду сюда. Подумал, ты проснешься голодным.
— Александр, помилуй. Мы же только что ели. У меня последний кусок еще поперек горла стоит.
— Только что?! Лично мы ели утром, а вы аж днем ранее, если мне не изменяет память.
Гефестион опять вскочил.
— Днем ранее?! Не помню.
Наголо бритый юноша, бесконечно кланяясь, внес в зал огромный поднос. Куски шкварчащего, сочащегося мяса окружало множество плошечек с различными соусами и яствами. Второй юноша тащил поднос с лепешками. Дальше внесли фрукты, потом напитки и различные лакомства. Не успел еще войти последний раб, как все услышали раздраженный голос Гефестиона:
— Александр, прикажи унести отсюда эту жареную дохлятину! Она неимоверно воняет!
— Ну, знаешь! — взорвался Александр. — Я не намерен потакать всем твоим прихотям! Если тебе воняет, иди отсюда сам! Это мое царство, и я буду есть эту, как ты выражаешься, жареную дохлятину там, где захочу!
Гефестион соскочил с кровати.
— Меня сейчас вывернет!
— Да, у тебя, никак, беременность! Кто отец? — засмеялся Александр, выхватывая кусок мяса.
— Ты.
— Пойди к Филиппу. Он — врач и, наверняка, подскажет тебе, что делать!
— Мне не до шуток, Александр. Когда ты все это сожрешь, пошли за мной.
— Попробуй меньше пить! — крикнул царь вслед другу.
Около дверей в свои покои Александр услышал крики Гефестиона:
— Если ты не оставишь меня в покое, я прикажу тебя распять!
Ему отвечал голос царского лекаря Филиппа.
— А если я тебя не откачаю, меня распнет Александр! Поскольку и так, и так у меня один и тот же конец, я не слезу с тебя!
— Боги! Старый козел! Мне следовало убить тебя еще в Македонии!
— Раз не убил, плати за свою ошибку! А если ты все же помрешь, я хотя бы с чистой совестью останусь, что в том нет моей вины!
Александр распахнул дверь и с порога спросил:
— Что здесь происходит?
И Гефестион, и Филипп одновременно принялись объяснять царю, противореча и перебивая друг друга.
— Замолчи, несчастный! — бушевал Гефестион. — Куда поперек меня лезешь?!
Александр сделал жест лекарю, понимая, что Гефестион ни за что не уступит.
— Этот проклятый старикашка своими растворами меня уже одной ногой к Аиду загнал! Меня на изнанку вывернуло! Кишки чуть было не выплюнул! Так ему этого мало показалось! Он меня пичкает какой-то ослиной мочой, чтобы я и второй ногой там же оказался! Убери его, Александр! У меня от его зелья все внутренности воспалились!
Царь слушал возмущения Гефестиона и улыбался.
— Александр, — взмолился Филипп. — Прикажи ему, наконец, чтобы он перестал надо мной издеваться. Я — старый человек. В последнее время я только тем и занимаюсь, что пытаюсь его оживить. Стал бы я так мучиться, если б ты меня не просил…
— Что-о-о?! Так это я тебе должен быть благодарен за то, что он меня едва не убил?!
— Но ведь не убил же, — улыбнулся Александр. — Не шуми так. Выпей и посмотрим. Распять врача, если что, мы завсегда успеем.
— Ну, уж нет! — вскричал Филипп. — Будь проклято то мгновение, когда я пожалел вас обоих и решил помочь этому несчастному! Вот она, плата за мои старания!
— Да, как он со мной разговаривает?! Если он помог тебе появиться на свет, это еще не значит, что я позволю ему себя отсюда изжить!
Александр забрал у лекаря плошку с лекарством и сказал:
— Иди, Филипп. Я сам. А если после этого он не передумает умирать, я возьму всю вину на себя. Пойди к Эвмену. Пусть выдаст тебе компенсацию.
Врач махнул рукой и быстро засеменил к двери, бурча под нос срывающимся на скрип голосом: «Чуть меня, старика, на тот свет не отправили… Перепьют без меры, а потом буянят… неугомонные…».
— Гефестион, — Александр пространно взглянул на потолок, потом сжал губы и уставился на друга.
— Александр, — взмолился тот, — прошу, оставь мой мозг в покое.
— Оставлю, но не раньше, чем ты пообещаешь мне.
— Все, что угодно!
— И ты сдержишь слово?
— Сдержу все, что захочешь, если это — плата за покой.
— Смотри, — весело произнес царь, направляясь к двери, — ты обещал.
— А что обещал-то?! — вдогонку спросил Гефестион.
— Что переживешь меня!
Гефестион бросился к выходу, распахнул дверь и крикнул Александру вслед:
— Мы так не договаривались! Беру свои слова обратно!
— Поздно! Не отдам!
Багой вздрогнул. Воспоминания соскользнули пожелтевшей листвой, оставив в душе неприятный шорох. Слова Гефестиона, брошенные там, в Индии, оказались пророческими. Тема смерти и очередности в ней в последнее время всплывала среди друзей довольно часто. Они всякий раз ссорились и могли подолгу не разговаривать. В такие минуты Багой часто становился посыльным, пока они не мирились, позабыв о нем. Примирение сопровождалось обоюдными претензиями, после чего почти всегда следовала бурная любовная возня.
* * *
— Ты давеча вменял мне в вину, что умираешь от скуки! — радостно начал Александр. — Так вот, у меня есть для тебя приятное известие!
— Не иначе, как ты стал очередным богом, — отрешенно произнес Гефестион, с трудом поворачивая раскалывающуюся голову.
— Нет, — ответил Александр.
— Не-е-ет? Странно.
— Каждый раз говорю тебе, надо пить отвар.
— Я помру и без его помощи.
— Что б у тебя язык распух!
Гефестион посмотрел на царя, и во взгляде его отразилась скорбь всех времен и народов.
— Если не богом, то кем? — невпопад спросил он.
— Разведка донесла, что раджа Паурава собирает войско.
— День ото дня не легче. Мало нам земель, надо бы еще…
— Я желаю поговорить с ясновидцем.
— С чем тебя и поздравляю. Тогда спроси его, когда у меня перестанет болеть голова.
— Я и так знаю, что он ответит. Надо меньше пить, особенно по утрам. Я не помню, когда последний раз ты проснулся трезвым.
— Сегодня! Или вчера?
— Разве ты забыл?! Мы попрали славу Геракла! Он бы гордился…
— Я рад за него. Передай от меня привет богам, когда будешь спрашивать, что нас ждет.
— Гефестион, не богохульствуй.
— Александр, сделай милость. Позови сюда всех своих рабов. Пусть резвее машут опахалами, а то эти двое еле шевелятся. Муха создает и то больше ветра, чем эти ленивые твари.
— Гефестион, ты, что не понял, что я тебе сказал?
— Александр, не кричи. Я все понял. Геракл обзавидуется.
— Ты не осознаешь, что это значит?
— Осознаю. Это значит, что тебе это надо. Только я-то здесь причем?
Царь раздраженно махнул рукой.
— Бесполезно что-либо говорить сейчас.
— Вот и правильно. Ничего не говори.
— Я зайду позже, — Александр разочарованно отвернулся и направился к выходу. — Когда ты проспишься.
— Каждый раз я слышу одно и то же.
— А я вижу одно и тоже.
«Гефестион, — подумал Багой. — Вездесущий Гефестион. Разве знал ты, как он любил тебя? Не-е-ет! Ты просто брал его любовь. Он любил тебя, пока ты был жив, продолжал любить, когда ты умер, и даже сейчас, когда уже нет вас обоих, эта любовь не прервалась. А я? Я боялся тебя всю жизнь. Благоговел, ревнуя. И даже сейчас в моих воспоминаниях всюду ты. Я продолжаю ревновать. Ты умер, а он, распаляясь моими ласками, забывался и звал тебя. Я боялся подумать, как хотел твоей смерти, а теперь отдал бы все, чтобы вернуть время. И хотя все кругом кричат, что царя отравили, он устал, подорвал здоровье… Находят множество причин его смерти, но я-то знаю, это ты убил его. Сказал — сделал. Как ему было жить, когда он жил тобой? Все предусмотрел, хотел оставить тебе империю, чтобы никто не усомнился в его воле, но ты сделал по-своему. Знаешь, как он сказал мне однажды? «Мне все равно теперь, что после будет со мной, но для него я не сделал ничего, хотя столько мог бы».
* * *
Гефестион откинул полог царского шатра, пропуская вперед лекаря. Тот вошел, в спешке скинул со столика утварь и начал расставлять баночки с настоями. Известие о нездоровье царя явилось подобно разряду молнии в ясный солнечный день. Еще вчера он ураганом вторгся в ряды скифов, разбросал и размазал их по противоположному берегу Танаиса, преследовал до темноты и преследовал бы дальше, но крайнее нездоровье заставило его повернуть назад. Конные македонские отряды продолжили погоню, а Александра, перепачканного нечистотами, бледного и в жару доставили в лагерь.
Весь вечер, ожидая его, Гефестион нервно расхаживал взад-вперед по царской палатке, вслух проклиная себя за то, что не настоял на том, чтобы Александр остался в лагере. Царь, еще слабый после ранения под Кирополем, решил доказать не столько скифам, сколько, наверное, самому себе, что характер и воля его несгибаемы.
Гефестион несколько раз выходил из палатки, подолгу стоя на берегу и всматриваясь в черные всполохи речной воды. Он вызвал к себе Эксцепина и пренебрежительно отдал приказание находиться возле реки в ожидании прибытия плота с царем. Через какое-то время Эксцепин вернулся с донесением, что на противоположном берегу не наблюдается никакого движения. Гефестион развернулся так резко, что плащ захлестнулся вокруг его фигуры.
— Я не приказывал докладывать мне об отсутствии движений на той стороне! — голос македонца был подобен скрежету сариссы о металлический щит. — Я приказывал известить меня лишь в том случае, если прибудет царь!
— Я думал…
Гефестион прервал его:
— Тебе положено исполнять, а не думать! Или это непонятно?!
— Понятно, — промямлил Эксцепин.
— А раз понятно, пошел вон!
Военачальник так резко взмахнул рукой в сторону входа, что юноша невольно отшатнулся.
Эксцепин так и не решился позже доложить Гефестиону об Александре, прислав для этой цели совсем юного пажа.
— Александр, — Гефестион бросился к носилкам, но царь жестом остановил его.
— Со мной все нормально.
— Ты мог бы и не говорить. Я вижу это и без твоих разъяснений. Скажи, ты уже весь мир завоевал? Что-то я сбился.
— Нет, не весь, — зло ответил Александр.
— Как не весь? — Гефестион показательно пожал плечами. — А как же тогда ты решил вернуться?
— Я оставил кое-что на потом. Кроме того, можешь продолжить сам!
— Я-я-я? Александр, честное слово, я почти счастлив.
— Почти?
— Абсолютно счастливым я, наверное, стану, когда обо…, — на этом месте Гефестион громко сглотнул, — от напряжения, как ты.
Пажи и слуги суетились вокруг царя, омывая и натирая его тело маслами. Внутренняя сторона бедер Александра была стерта и покрылась грубой коркой, рот обметало, кожа приобрела сероватый оттенок. Он попросил воды, выпил несколько глотков и тут же скорчился в рвотных судорогах. Тело было настолько истощено недавним ранением, болезнью и отравлением, что он едва не впадал в беспамятство.
Гефестион сидел напротив Александра, положив ноги на стол и откинув назад голову. Глаза его были закрыты, но, засыпая, он превозмогал себя, по памяти читая Александру: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына… Гневный который ахеянам тысячи бедствий …» (4).
— Мне так холодно, — прошептал Александр бледными губами.
— Что, Александр? — переспросил Гефестион, поднимая тяжелую голову.
— Говорю, что когда-то у меня был друг, — он замолчал выжидая.
— Который хотел завоевать с тобой весь мир, — продолжил Гефестион.
— С которым я хотел завоевать весь мир, — согласился царь.
— С которым мы грелись холодными ночами в Миезе…
Гефестион, словно всплыл откуда-то издалека:
— Александр, я это уже где-то слышал. Только не вспомню, где именно.
— И я слышал. Но, в отличие от тебя, помню, кто и где это произнес. Мой друг дальше сказал: «Не знаю, могу ли я мечтать о теплоте его тела сейчас…»
— Гавгамеллы, — Гефестион задумался, замолчав, потом повернулся к Александру и уставился на него неподвижным взглядом. — Точно. Гавгамеллы…
— Не знаю, могу ли я мечтать о теплоте его тела сейчас? — произнес Александр, и Гефестион увидел, как дрожит его подбородок.
Аминторид ничего не ответил, только начал быстро расстегивать фибулу плаща, затем застежки на доспехах, спешно стягивая через голову хитон.
— Я уже говорил тебе, что ты красив, как бог? — невпопад спросил царь.
— Все еще? Не. Впервые слышу.
Гефестион скользнул под жесткое одеяло, прижался к Александру, обняв его со спины. Тепло, обыкновенное человеческое тепло постепенно наполняло тело царя, словно перетекало по невидимым каналам. Александр хотел повернуться к другу, но Гефестион остановил его.
— Не надо. Лежи так. Мне будет легче согреть тебя.
Александр едва заметно кивнул и лишь крепче обхватил рукой его кисть, подложив себе под щеку.
— Ты мечтал о тепле тела друга, Александр … Знаешь, что я скажу тебе? — прошептал Гефестион. — Ты — властелин мира. У тебя есть все. Что, кроме тепла своего тела я могу добавить к этому?
— Разве я спрашивал бо′льшего? Да, я хозяин империй, потому, что завоевал их. Я могу завоевать еще больше. Но что из того? Чем помогли мне эти империи, когда сегодня меня обосранного и облеванного принесли в лагерь? Разве дали они мне то, что даешь ты? Разве могу я где-то еще так просто закрыть глаза, обессиленный и больной? Разве не поглотит меня мир, когда я не найду сил приподнять голову? А ты спрашиваешь, что еще можешь дать мне?
— Не надо. Не говори ничего, Александр. Никто и никогда не увидит твоего бессилия. Просто закрой глаза и наберись сил.
Гефестион задремал. Он открыл глаза внезапно. Быстрая судорога, пробежавшая по телу Александра, разбудила его. Царь пошевелился, перевернулся на спину и вновь затих, прижавшись лбом к груди друга и скинув с себя одеяло. Сон как-то внезапно улетучился, и Гефестион продолжал лежать, разглядывая Александра. На щеке виднелись белые полосы от пальцев. Волосы с той стороны прилипли к коже влажной спутанной паутинкой. Щеки казались слишком бледными, или приоткрытые губы слишком яркими. Гефестион так и не смог понять. Глядя на едва схватившийся на шее шрам, македонец прошептал лишком тихо, чтобы спящий царь мог слышать его, но Багой, растворившийся за занавесью все же различил слова: «Каждая победа оставляет след, словно делает зарубку на коже, чтобы после ты уже никогда не забыл, как она досталась тебе, властелин мира. Я знаю каждый из них. Вот Аксий и Фракия. А это Граник, Милет и Пинар. Гавгамеллы. Персидские и Каспийские ворота. Эти кривые линии, словно фрагменты мира, разбросаны по телу неумелой рукой картографа. Следуя по ним пальцами, даже ослепнув, я смог бы проделать весь путь заново. Годы идут, а ведь ты не меняешься, Александр. Для меня не меняешься. Спишь, как и раньше. Тебе все жарко. Доверяешься. Я знаю про тебя все. Даже то, что ты сам не знаешь. Я счастливей тебя. А знаешь почему? Для всех твоих империй ты — царь, а для меня — просто мой друг, просто мой Александр. И сколько бы еще ты не присоединил государств, ты останешься для меня мальчишкой, которого я знаю почти всю мою жизнь…»
Гефестион попытался осторожно вытащить руку из-под головы Александра. Царь не проснулся, а лишь недовольно заурчал в ответ. Гефестион еще немного полежал и начал поворачиваться на спину. Александр заерзал, пристроил удобно голову на его груди и обхватил того рукой, словно пытался взбить подушку, потом заложил на него ногу и затих. Гефестион лежал с закрытыми глазами, изредка поглаживая царя по волосам, когда услышал легкий шум за занавеской. В тусклом свете умирающего светильника Гефестион различил гибкую фигуру Багоя.
«У-у-у, змееныш», — прошипел македонец, чтобы Багой мог услышать его. — «Стараешься не шуршать, ползая. Посмотреть хочешь на своего царя? Ну, посмотри. Даже спящий, он не перестает быть тебе царем, но, просыпаясь и засыпая, остается для меня Александром».
(1) Кир — Кир II Великий — персидский царь из династии Ахеменидов, основатель персидской державы Ахеменидов.
(2) Имеется ввиду одно из победоносных сражений Александра на реке Пинар, в результате которого Дарий потерпел поражение и, бросив свою семью, бежал.
(3) Сисигамбис, увидев более высокого и представительного Гефестиона, решила, что царь именно он и обратилась к нему с просьбой.
(4) Цитата из «Илиады» Гомера.
