Багой. (стр 54 - 62)
7 декабря 2015 г., 00:08
Багой вернулся во дворец, хлебнул несколько глотков холодного настоя и устало опустился в кресло. Напротив, на столике стоял маленький бюст Александра. Запрокинутая с наклоном голова, разметавшиеся волосы, приоткрытый страданием рот и страшная боль в глазах. Пыль въелась в гипс, придавая лицу еще большего трагизма. Багоя передернуло. Он подумал про Саламина, когда тот касался его при прошлой встрече. Перс словно вновь ощутил липкие настойчивые пальцы, которые почти жалили кожу, и подумал про руки Александра. Теплые, немного шершавые от трудов ладони, недлинные пальцы с рельефной сеткой вен, профиль в массивной оправе — государственная печать, шрам на левой руке от запястья к локтю, светлые волоски, что приподнимаются, отвечая на ласку. Руки царя, спокойные, без мелких лишних движений, или победителя, гневные, жестко диктующие волю указательным пальцем. Руки Александра, знакомые, близкие. Даже издали, наблюдая за их жестами, Багой научился читать по ним настроения Александра.
— Помнишь, — прошептал перс, всматриваясь в каменные глаза Александра, — как я танцевал твой любимый танец со змеей? Хочешь, я станцую еще раз?
Александр ответил тишиной. Багой поднялся и крикнул прислугу. Он велел принести желтый дымчатый костюм, ушитый зелеными бисеринами. Отпустив рабов, перс разделся, глядя на себя в зеркало. Холеное тело с посверкивающим камнем в пупке, длинные волнистые волосы, тонкие линии форм и…потухший взгляд.
— Я так и состарюсь в мыслях о тебе, — произнес он вслух и испугался тому, что услышал. – Но, пока время не тронуло меня, прими танец, как память и любовь.
Багой застегнул на щиколотках браслеты и чуть топнул ногой. Серебряный дождь осыпался и замер. Танцор еще раз топнул, заставляя браслеты звучать. Он танцевал в пустом зале один, без музыки, без зрителей, и лишь звон подвесок остро резал тишину. Желтый туман, окутывающий тело струился то, скрывая танцора целиком, то, являя изгибы изящных пальцев и бедер, ленты заплетали волосы, а после словно спадали, позволяя черным локонам оплетать силуэт. Он двигался по залу, едва касаясь пола, словно готовый вот-вот оторваться и воспарить, а после припадал вниз, извиваясь бескостным телом. Багой отдался танцу всецело, пот мелким сиянием осыпал лицо и грудь, щеки порозовели, глаза ожили, заискрились, зал поплыл пестрым кружащимся платком, наполняясь звуками… Душно. Полно народу. Александр полулежит, скрестив ноги, опершись на локоть. Распахнутые одежды обнажают грудь с тяжелым золотым украшением. Царь без диадемы, волосы липнут к шее беспорядочными прядями. Он протягивает вперед ладонь, требуя тишины. Багой только что окончил танец и стоит, склонив голову в ожидании. Или царь попросит… Именно попросит станцевать еще, или он сейчас уйдет, чтобы переодеться для нового танца. Македонцы, хмельные, раззадорившиеся, спорят о чем-то, не обращая внимания на просьбу Александра. Музыка стихает на мгновение, и …
Все услышали слова песни:
Как счастливы те из мужей,
Что смерть разыскали в чуждой земле.
Как было бы стыдно, наверное, им
В глаза посмотреть Александру.
Коль нет ни победы, ни славы
И воины пали позорно в бою…
Не успели смолкнуть еще последние звуки, как громом разразился голос Клита:
— Замолчите, щенки! Не вам, заносчивым, осуждать павших!
— Отчего же нет?! — с места выкрикнул Александр. — На что годны полководцы, что проигрывают диким варварам именно тогда, когда я позабыл отправить с ними няньку?! Столько времени они воевали с Филиппом, потом со мной, но, как оказывается теперь, ни на что не годны!
— Как можешь ты так говорить?! Если тебе приятны песни этого Пиериона, не оскорбляй хотя бы уши тех, кто все еще с тобой!
— Я согласен с Клитом! — вступил в спор Антигон. — Ты был еще младенцем, когда эти люди уже ковали для тебя победы!
— Ты должен быть благодарен Филиппу и им за то, что находишься сейчас здесь! — крикнул Клит.
— Что-о-о?! Уж не хочешь ли ты сказать, что Филипп всю дорогу сюда шел со мной под руку?! То есть, по-твоему, я ничто?!
— Ты — великий воин, но ты забываешь, кто заложил фундамент твоих побед! Кто оставил тебе армию! От кого ты наследовал трон и автократорство! Кто преклонил Грецию под Херонеей!
— Ты говоришь о Херонее?! Из-за злобы Филиппа я лишился славы в том сражении! Не Филипп ли получив ранение, притворился мертвым в этой сваре между македонцами и греческими наемниками?! Или не я прикрывал его шитом, когда Парменион растерялся и чуть не проиграл сражение?! Не я ли отсекал его пехоту, когда священный отряд был готов растерзать его?! Конечно, как мог великий и славный Филипп после признать это и благодарить меня за спасение?!
— Александр, ты несправедлив! — не выдержал Полиперхонт. — Мы все были в том сражении, и Филипп отступал не потому, что бежал, а потому, что ломал греческий строй! Ты славно бился, но победа принадлежит не только тебе! Хоть ты и царь, это не дает тебе права оскорблять память стратегов, вынесших на своих плечах столько битв!
— Мало Филиппа! Еще скажи, что я должен до конца своих дней благодарить Пармениона!
— Да! — закипел Антигон. — Он выиграл с тобой столько сражений!
— Да, если б не я, он до сих пор бы сидел у Граника, не решаясь переправиться! А Гавгамеллы?! Не мне напоминать, как он завалил весь левый фланг, когда победа была почти в руках! Или вы забыли, что он допустил прорыв строя столь знаменитой Филипповой фаланги, когда я был уже в тылу у врага?!
— Александр, ты сам слишком сильно растянул фланг!
— Сам?! Как бы сильно я не растянул фланг, вместо поддержки слева, я должен был выуживать вас из этой передряги! А теперь ты упрекаешь меня?! Я уже давно понял, что азиаты отдаются делу лучше вас, хотя именно вы пришли завоевывать их!
— „Нехорошо в присутствии варваров и врагов“, — обливаясь вином и срываясь на хрип, крикнул Клит, — „оскорблять македонцев, которые и в несчастье выше тех, кто над ними смеется“! (1)
— Ты называешь несчастьем трусость?!
— „Эта самая трусость спасла тебя, сына богов, когда ты убегал от Спифрадатова меча! Македонцы своей кровью и ранами подняли тебя так высоко, что ты выдаешь себя за сына Амона и отрекаешься от отца Филиппа“!
Багой видел, как побелели пальца Александра, вцепившиеся в кубок. Он готов был броситься с ложа на обидчиков, но Гефестион силой удерживал его. Птолемей и Аристон, телохранитель царя, подошли ближе к ложу, на всякий случай, держа оружие на изготовке. Клит уже вскочил с места, но персы-оруженосцы преградили ему путь.
— Смотрите, — почти захлебываясь в рыданиях, не унимался Клит, — „за труды наши получили мы такую награду! Счастливы те, кто уже умер и не увидел, как мидийские палки гладят македонцев, и как македонцы просят персов пустить их к царю“!
— „Не кажется ли вам“, — Александр обратился к кардианину Ксенодоху намеренно громко, — „что эллины среди македонцев кажутся полубогами, расхаживающими среди зверей“?!
— Македонцы! Братья! — Клит обвел толпу горящим взглядом. Губы его сложились в столь натянутую досадную линию, что, казалось, она вот-вот лопнет от напряжения. — Спросите его, чего он хочет?! Зачем „приглашает к обеду людей свободных, имеющих право говорить открыто: пусть живет с варварами и рабами, которые будут падать ниц перед его персидским поясом и беловатым хитоном“!
Вокруг Клита уже собралась большая толпа, и Багоя кто-то отпихнул словно щенка, путающегося под ногами.
— Неблагодарный! Кто дал тебе право говорить мне это теперь, когда я доверил тебе большую часть своей империи?! „Ты думаешь, мне приятно, что ты постоянно говоришь об этом и мутишь македонцев“?!
— „Ты мне назначаешь Согдиану, которая столько раз восставала и не только еще не покорена, но и не может быть покоренной! Меня посылают к диким, необузданным от природы зверям! Но я не говорю лично о себе! Ты презираешь воинов Филиппа, забывая, что если бы этот старик не остановил молодых, бежавших из сражения, то мы бы до сих пор сидели бы под Галикарнасом! В самом деле, каким образом ты с этими юнцами завоевал Азию“?! Где, по-твоему, были проверенны старые стратеги?!
— Ты слишком заносишься, Клит! Если ты не замолчишь сейчас, сам же впоследствии укоришь меня, что я оставил тебя в живых!
— „Если нужно умереть за тебя, я, Клит, готов первый! Но когда ты награждаешь за победу, то преимуществом пользуются те, кто злостно поносит память твоего отца“!
— Довольно!
Лицо Александра залила алая краска. Он вывернулся из рук Гефестиона и соскочил с ложа. Схватив яблоко, царь со всей злостью, что мог вместить, швырнул его в полководца.
— Достойная награда за верность!
— Уберите его с глаз! Иначе, клянусь, будете жалеть об этом!
Птолемей и Аристон схватили царя, стараясь удержать, хотя он рвался, раздавая побои всем без разбора. Телохранители Александра поволокли Клита вон из зала, но у самых дверей он вырвался.
— Я своей грудью во всех битвах прикрывал тебе спину! А теперь само воспоминание об этом так ненавистно тебе! И Аттал, и Парменион, и Филота уже познали твою благодарность! Кто следующий?! Я?! Почему вы все молчите?! Разве мои слова не правдивее ответа оракула Юпитера, что якобы признал в нем сына?!
Александра силой уложили на ложе. Он неистовствовал, разметая все, что попадалось под руку. Еще долго слышались за закрытыми дверями стенания Клита, пока Гефестион первым не пришел в себя.
— Музыку! Где этот нерадивый евнух?! Тащите его сюда! Пусть пляшет!
Багоя вытолкали на середину зала. Раздались звуки музыки, но перс так и остался стоять, пораженный и обездвиженный.
— Танцуй, персидская кукла! — орал Гефестион, навалившись всем весом на царя. — Танцуй, пока я не отправил тебя кусками в Аидово царство!
Багой все же сделал несколько движений, но в тот же момент Александру удалось соскочить с места. Он нервно заметался по залу, рыча словно зверь, попавший в аркан. Виночерпий поднес царю вина, но он выхватил кубок, с силой швырнув об пол.
— Вы слышали, какую благодарность я заслужил?!
— Остынь, Александр, — пытался Птолемей, опуская руку на плечо царя. — Вино сыграло с ним злую шутку. Согдиана кажется ему недостойным предложением. К тому же, ты же знаешь заносчивый характер Клита. Он никогда в действительности не думает, что говорит. Уверен, завтра, проспавшись, он устыдится своих слов.
— Он оскорбил меня, это ладно! Но как он посягнул на Амона?!
— Амон — справедливый бог. Думаю, он пропустит мимо ушей слова кичливого, пьяного гордеца.
Александр немного успокоился и вновь возлег на ложе.
— Слава небожителям, — сказал Гефестион, пристраиваясь рядом, — все уже кончилось.
— Это не кончится никогда! Я слишком долго терплю его нападки! Так он перебаламутит всю армию!
— Давай думать об этом завтра, а сегодня вернемся к трапезе. Такой чудный обед испорчен. Давай лучше смотреть на танцы твоего мальчика. Погляди, он ни жив, ни мертв. Багой! Царь желает вина и танцев!
Гости понемногу успокоились. Заиграла музыка, виночерпии засуетились, щедро наполняя кубки, праздник продолжился. Багой танцевал, не в силах унять дрожь, путался в движениях, но этого уже никто не замечал.
— „Как ложен суд толпы“! (2) — вдруг послышался голос Клита. — А где ж Амон?! Не вижу его на чудном этом обеде!
Клит вошел через заднюю дверь, направляясь в центр нетвердыми шагами. Александр соскочил с ложа, в считанные мгновения оказавшись рядом с обидчиком, но вновь был спеленат жесткими руками Аристона. Телохранители окружили царя, а Клит лишь рассмеялся:
— Боишься меня?! Зря! Ты ведь богосын! Что тебе смертный?!
Царь взвыл от бессилия достойно ответить полководцу.
— Заговор! — кричал Александр уже нечеловеческим голосом. — Стража! Заговор супротив царя! Трубача!
Александр извернулся и выхватил копье из рук телохранителя, но Пердикка успел остановить его. Лицо царя побелело, глаза сделались безумными, и он закричал на македонском языке:
— Трубите сбор! Вы все против меня! Вы все, кому я так верил, хотите моей смерти! Вы уготовили мне смерть, какая досталась Дарию!
Трубач стоял, бессильно опустив руки, не решаясь сделать то, что требовал Александр.
— Спокойно! Успеешь!
Гефестион ударил его по руке. Александр, заливаясь слезами, продолжал неистовствовать. Телохранители тащили Клита к выходу, и в тот момент, когда уже казалось, что опасность миновала, Александр рванулся, отпихнул Пердикку и выхватил копье из рук растерявшегося стража, устремляясь в сторону обидчика.
— Отправляйся теперь к Пармениону, Филиппу и Атталу!
Клит открыто развернулся к царю, намереваясь продолжить спор, но вдруг замер.
Взгляд его углубился на мгновения, и после начал мельчать. Он хлебнул воздуха и прямой, словно каменная колона, медленно стал клониться вперед. Никто еще не понял, что произошло, пока часовой, что был рядом, не залепетал что-то, рушась на колени. Из спины Клита на половину длины торчало копье. Александр еще пытался удержать тяжелеющее тело, но руки скользили по крови, сбежавшей по древку. Царь разжал пальцы, глядя на окровавленные ладони распахнутыми в безумии сумасшедшими глазами. Клит рухнул навзничь. Тупо и глухо ударилось об пол деревянное древко, скрипнуло, показываясь из спины еще дактилей на десять, а после все замерло. И лишь темно-алое пятно, расползаясь пауком между щелями половых плит, зловеще вытекало из-под лежащего тела. Ужас оцепенением сковал толпу, и лишь слабый хрип умирающего, словно прощальный шепот, тронул воздух и растворился в нем.
— Клит! — никто не узнал голоса царя. — Кли-и-ит!
Александр упал на колени. Он застонал, словно упрашивая македонца вернуться:
— Кли-ит!
— Александр, — участливые руки обхватили его плечи. — Александр.
Царь поднял глаза. Веки дергались, зрачки тонули в слезах, скорбь сковала губы. Он обвел склонившихся друзей взглядом, какого никто еще не видел. Смесь отчаяния, ярости, бессилия и бесконечной печали ломала могучего воина.
— Клит, нет! — стенал Александр все тише и тише. – Нет! Нет!
Багой очнулся. Он лежал в своем дворце посреди зала на полу. Вокруг никого, но голоса… Они еще звучали, но становились все более приглушенными, превращаясь в неясный шепот и, словно всплески среди них: „Нет“! „Нет“! „Нет“! Он почувствовал усталость, словно только что преодолел путь длиною в пять лет. Лицо Александр, искаженное горем… Словно это было только что. Не в силах сопротивляться, Багой отдался наваждению.
Мараканды, душный зал, грохот испуганного сердца. Кровь. Много крови. Очень. Александр в рыданиях приникающий к бездыханному телу, так, что и лицо его, и одежда перепачканы кровью.
— Боги! — вскрикнул царь, вскакивая, хватаясь за копье и пытаясь вырвать его. — Клит!
Копье поддалось не сразу, увлекая за собой тяжелую плоть, Но Александр не отступал. Вырвав копье, царь уперся им в пол в порыве немедленно заколоть себя, но опомнившийся Пердикка рванулся и повис у него на руках. Подоспевший Птолемей обхватил Александра поперек тела, пеленая объятьями рук. Несколько человек старались удержать бьющегося в припадке горя царя, но он ревел, сопротивляясь, словно на него обрушилась сила Минотавра. Рыдая так и содрогаясь в горе, царь внезапно стих, словно кто-то невидимой рукой опустил пред глазами его пьяную пелену. Он испуганно огляделся и понял, что стоит один, а рядом лишь Пердикка и Птолемей. Македонцы, персы, гости, рабы молча стояли поодаль. Александр озирался мокрым испуганным щенком посреди безмолвной волчьей стаи, когда ноги его подкосились, и в последний момент Птолемей успел подхватить его под руки. Багой видел, как царя уносили в шатер, но до сих не мог даже шевельнуться. Александр стенал всю ночь, допустив к себе лишь Гефестиона, то затихая, то взвывая, так, что вопли его были слышны далеко от шатра. Наутро, едва забрезжил рассвет, Багой вздрогнул, услышав на улице шум. Он приоткрыл полог и остолбенел. В царский шатер по требованию Александра несли тело Клита, еще неомытое и не убранное для похорон. Навстречу вышел Гефестион. Багой не слышал, о чем он говорил с Птолемеем, но видел, как тот пожимает плечами, безысходно разводя руки. Птолемей слушал, кивал, но неопределенность все больше завладевала его лицом. Внезапно из палатки Александра послышался вой и новый взрыв плача.
„Вот какую благодарность воздал я своей воспитательнице“! (3) — стенал Александр, — „Два ее сына ради моей славы приняли смерть под Милетом! А ее брат, единственное утешение в одиночестве, убит мною на пиру! К кому ей, несчастной, теперь прибегнуть?! Изо всех лишь я единственный остался у нее;, но именно на меня она не сможет смотреть! Могу ли я, убийца своих спасителей, возвратиться на родину и протянуть руку воспитательнице так, чтобы не напомнить ей о горе“?! (4)
Тело Клита немедленно унесли, и за этим последовали три страшных дня. Багой понял, что забыть их уже не сможет никогда. Александр пролежал один, запершись, не желая ни с кем разговаривать, не принимая ни воды, ни пищи. Гефестион, как собака, сидел подле шатра, но царь не принял даже его. Когда к вечеру третьего дня Александр затих. Наскоро собранный из ближайших друзей военный совет принял решение войти силой. Царь сидел, забившись в угол, постаревший и обессиленный. Потухшие глаза смотрели умершим взглядом со дна почерневших впадин. Исцарапанные руки бессильными плетями лежали на коленях, разбитые губы выглядели нелепо ярко и крупно. Александр был настолько жалок, что выглядел бездомным стариком-калекой.
Птолемей подозвал Пердикку:
— Эдак дело дальше не пойдет. Он решил изжить себя.
— Вовремя, — обреченно махнул рукой Пердикка.
— В лагере начинаются стычки.
— Неудивительно.
— Что скажешь?!
— Я бы промолчал.
— Не получится.
— Знаю.
— Придется сделать Клита виноватым.
— Я любил его.
— Я тоже, но придется это засунуть подальше. Думаю, надо вызывать Анаксарха. Он, как никто другой, сможет убедить Александра, что это было предначертано заранее. Поговори с ним заранее. В конце концом, мы слишком далеко от дома, чтобы допустить сейчас безвластие.
— Безусловно. Думаю, Анаксарх понимает это не хуже нас с тобой.
Анаксарх шел своей знаменитой размеренной походкой. Свободные одежды искусно обнимали статную фигуру. Отсутствие каких-либо эмоций на лице выражало презрение к миру. Философ-абдерит не признавал никаких законов, считая их несовершенным проявлением человеческого сообщества. Анаксарха предупредили о состоянии царя, и он, похоже, уже знал, что скажет. Столпившиеся люди смотрели на философа длинными тоскливыми взглядами. В глубине души он жалел Клита, хотя никогда и не любил его. Чаяния македонца были близки ему, как истинному эллину, но несдержанность их выражения он считал неприемлемой. Македонцы, что находились внутри палатки, молча и скорбно расступились, словно провожали вошедшего на смерть. Анаксарх понял, что должен сейчас сказать именно то, и только то, что они все ждут. Багой до крови закусил губу, заломив в молитве руки. «Анаксарх, с самого начала шедший своей дорогой в философии и приобретший имя презрением и пренебрежением к приятному войдя сразу закричал: „И это Александр, на которого смотрит теперь вся Вселенная! Он валяется в слезах, как раб, в страхе перед людскими законами и укорами, а ему подобает стать для людей законом и мерилом справедливого! Ты побеждал, чтобы управлять и властвовать, а не быть рабом пустых мнений! Разве ты не знаешь, зачем рядом с Зевсом восседают Справедливость и Правосудие?! Затем, чтобы всякий поступок властителя почитался правосудным и справедливым“!» (5).
Багой все еще сидел на полу, когда мальчик-раб доложил, что для хозяина доставили послание. Свиток был скреплен печатью Птолемея. В нескольких словах сын Лага просил об аудиенции. Багой ответил, что в любое время будет рад видеть македонца. Птолемей явился поздним вечером в сопровождении одного лишь телохранителя. Перс предложил гостю угощение, бани и рабынь, но Птолемей отказался:
— После, друг мой, после.
— Какое дело привело тебя в мой дом, Птолемей? — спросил перс, усадив гостя в кресло.
— Дело необычайной секретности и важности, — ответил македонец, пристально взглянув Багою в глаза. Потом помолчал и добавил: — Это касается Александра.
Перс заметно напрягся. Он взглянул на ладони Лагида, дабы убедиться в искренности его слов.
— Все готово, и через несколько дней Александр отправится к последнему пристанищу.
Птолемей заметил, как дернулись уголки губ Багоя, однако перс молчал.
— По желанию Александра и решению военного совета он должен быть похоронен в Египте, хотя решение устраивает далеко не всех, Поскольку эта провинция под моим управлением, я буду сопровождать катафалк до Мемфиса.
— Я знаю, — едва слышно произнес Багой.
— Но я не об этом.
Птолемей поднялся и прошелся по залу. Багой следил за ним, не поворачивая головы, но македонец обдумывал в последний раз то, что собирался сказать.
— Я готов на все, Птолемей, — вдруг произнес Багой. — Можешь не сомневаться.
— Если бы хоть капелька сомнения пролилась в мои мысли, я не пришел бы к тебе в такой секретности. В общем, я знаю, что по замыслу Пердикки, Александр не должен достичь Египта.
Ожидая, чего угодно кроме этого, Багой едва удержал себя в кресле. Птолемей повернулся, открываясь сообщнику полностью.
— Меня известили, — продолжил он, — что будет попытка перехватить караван, чтобы отбить тело и после отправить в Македонию.
— Но ведь Александр…
— Александр не оставил распоряжений, — перебил Птолемей. — Насколько я знаю, силы стягиваются немалые, и сражения не избежать.
— Но ведь можно избрать другую дорогу.
— Можно, но это ни к чему не приведет. Караван слишком медлителен и неповоротлив, чтобы противостоять подвижным конным отрядам.
— Я сделаю, что ты скажешь, Птолемей, но Александр должен прибыть в Мемфис.
— Я знал.
— Утром, когда караван двинется из Вавилона, и я и ты отправимся вместе с ним, как это и должно быть, но без Александра.
— Как?! — воскликнул Багой, и сильное волнение охватило его.
— Александр останется в Вавилоне. Никто, кроме тебя, меня и нескольких верных мне людей не будет об этом знать. Через два дня пути ночью ты незаметно покинешь лагерь и вернешься сюда в строжайшей секретности. Тебя будет сопровождать человек, которому ты можешь доверять. Рано утром торговый караван, груженный медом, тканями и благовониями покинет Вавилон. Охранять его будут усиленно. Слишком дорогой груз.
— Александр?
Птолемей кивнул.
— В бочке с медом.
Слезы покатились из глаз Багоя, но он сдержался, чтобы не застонать.
— Птолемей, а если ты…
— Постараюсь встретить тебя в Египте. Если нет, будет, кому исполнить волю царя.
— Я все сделаю.
— Позволь мне после отблагодарить тебя.
— Ты уже отблагодарил, оказав столь великое доверие.
— Когда все закончится, в Египет доставят имущество и твоих рабов, — вставая, сказал Птолемей, весело выхватывая из тарелки персик.
Македонец ушел, а Багой так и остался сидеть. Уже потихоньку наплывал рассвет. Защебетали птицы, словно подхватили ночную трескотню сверчков, продолжая песню на разные лады. Засуетились торговцы, перекрикиваясь и спеша на рынок со своим товаром. В саду зашуршали садовники, поливая цветы перед дневной жарой. Багой очнулся. Он почувствовал вдруг, как болит тело, каждая мышца, кожа, каждая клеточка. Птолемей прав. Он должен сделать это, но как пережить? Как вынести? Как унять и принять боль? Слова Птолемея, все разом, вновь возникли в голове, перемешались, распирая изнутри с такой силой, что казалось, череп вот-вот лопнет, рассыпавшись обожженными осколками.
Багой вызвал прислугу, приказав упаковывать в дорожные мешки все статуи Александра. Рабы засуетились, убирая изваяния. Опустевшие столики, потерявшие смысл, выглядели глупо, неуместно поблескивая наполированными поверхностями. Багой принял ванну, переоделся и приказал подать паланкин.
Город рвался внутрь носилок шумом и пестротой запахов. Багоя тошнило от голода и укачивания. Было душно. Подушки, обтянутые плотным рельефным шелком, казались неудобными. Браслеты впивались в кожу, вызывая раздражение. Наконец, носилки остановились возле большого дома, опоясанного стройной колоннадой. Слуга пошел узнать, примет ли хозяин нежданного гостя. Прошло совсем немного времени, и Багой понял, что ему не отказано в аудиенции.
Саламин видел, как откинулся полог, и Багой спустился на поданные под ноги подушки. Шаровары утомленного красного цвета, стянутые внизу расшитыми золотом манжетами, скользнули по коже, прикрывая тонкие щиколотки; звякнули изящные браслеты, словно возмутились тому, что красоту их вновь скрыла ткань; полы халата обласкали фигуру. Багой огляделся. За столько лет в саду почти ничего не изменилось. Перс взглянул на старую раскидистую магнолию, которую столько раз обнимал, доверяя трещинкам на стволе свои детские мечты. Саламин молча наблюдал, любуясь, как воспоминания вновь принимают его ученика. Жестом отпустив рабов Багой повернулся к хозяину дома. Подведенные глаза проникновенно взглянули поверх вуали.
— Столь дорогой гость в моем скромном жилище, — вкрадчиво произнес Саламин, поклоном приветствуя гостя.
— Приветствую тебя, Саламин.
Багой опустил вуаль, преклоняя голову. Учитель танцев засуетился, приглашая гостя войти.
— Персикового сорбета с кусочками, — распорядился Саламин. — Видишь, я еще помню, как ты любишь. Чему обязан столь неожиданной встрече?
— Скорому отъезду, — спокойно ответил Багой, устраиваясь на низком широком диване.
— Да, я слышал, что погребальный караван отправляется из Вавилона на днях.
Появились рабы с заваренным на лимонах и мяте настоем для омовения ног. Наблюдая, Саламан вспоминал ступни с высоким подъемом и изящную форму пальцев. Он вновь подумал, как и много лет назад, что кто-то когда-то вырезал их, ювелирно придавая форму.
— Ты все еще занимаешься своим ремеслом? — спросил Багой.
— Время от времени. Ты же знаешь, сколько сил и денег я вкладываю в учеников, а по нынешним временам такой товар слишком…
Саламин осекся.
— Дорогой, — продолжил Багой.
— До-ро-ог, — повторил учитель почти шепотом. — Прости.
Еще не успели подать угощения, как Багой поднялся.
— Покажи мне дом. Я хочу вспомнить.
Саламин удивился, но промолчал. Багой шел впереди, уверенно зная дорогу. Он вошел в зал для занятий танцами, осмотрел трапезную для учеников и нерешительно замялся возле следующего помещения.
— Надеюсь, у Фрасибула уже отсохли руки? — произнес перс, не то спрашивая, не то отвечая на какой-то внутренний вопрос.
— Он почти ослеп, подхватив какую-то болезнь.
— Жаль.
— Тебе жаль? — не понял учитель танцев.
— Что „почти“, — не глядя на него, ответил Багой и, чтоб сметить тему, спросил: — Ты не покажешь мне остальные залы?
— Разве ты не помнишь, что там личные покои?
— Знаю.
— Изволь, если хочешь.
Спальня изобиловала изяществом: резная мебель с перламутровой инкрустацией, великолепные статуи из моренного полированного дерева, шелковые ковры, сияющая начищенным серебром посуда. Багой закрыл глаза, когда Саламин нерешительно дотронулся до его спины. Волоски на предплечьях вздыбились, словно капли холодного дождя коснулись разгоряченной кожи. Скользнула вниз ткань халата, оголяя незащищенные плечи, легко поддался узел шаровар. Учитель не спешил, и Багой чувствовал, как вожделенная дрожь сотрясает его тело. Прикосновения обжигали, словно кто-то проводил каленым металлом по оголено-раскрытой ране. Саламин застонал, унижаясь. Чувствуя липшие к бедрам губы, Багой подумал, что пни он сейчас воздыхателя, тот в ответ целовал бы за это его ноги. Прищуренные веки в золоте подводки скрыли опрокинувшуюся глубину зрачков. Мир пошатнулся, разбиваясь на ранящие осколки, когда бывший раб летел в пропасть, ударяясь о шелковую мягкость ложа словно о каменное дно пересохшего русла. Тонкая гладь покрывала показалась пропитанной песком. Багой прижался губами к распластанным в судорожном онемении пальцам с драгоценным профилем Александра. Он бы закричал от ужаса и отчаяния, но понял, что потерял от напряжения голос. Его тело, чужое, словно не принадлежащее ему, сотрясалось от толчков, но он не чувствовал ничего.
„Двуликий бог разврата и скромности“, — шептал Саламин, — „рожденный не от смертной… Иштар… все отдам… твой раб… убей… так ненавижу тебя… ослепнуть, если ты — последнее, что я увижу…“. И наперерез словам крик Александра. Издали. Из Мараканд: „нет… нет… нет…“. А после все замерло. Душная тишина разлилась вокруг, словно мир утонул, и воды сомкнулись над ним, унося звуки и запахи.
— Мой паланкин, — выдавил Багой онемевшими губами и не узнал собственного голоса.
Он поднялся спиной к ложу, дабы Саламин не видел, как в глазах его зреют слезы. Учитель танцев скользнул взглядом по ямочкам на ягодицах, заметил испарину на гибкой спине, взглянул на сбившиеся пряди волос. Гладкое почти женское тело, вместившее непокорный дух, уже далекое и недоступное навсегда, еще хранившее вкус его поцелуев и звук шепота, вызывало жгучее желание разорвать его, разметать, уничтожить, чтобы больше никогда, никогда не видеть.
— Ты не можешь! — выпалил учитель, уже понимая, что приговор озвучен.
Багой надел шаровары и, затягивая пояс, обернулся.
— Теперь я знаю, что могу все, — медленно произнес он, глядя так, словно только что уничтожил злейшего из врагов. Слова пропитались презрением, и он наслаждался ими.
— Почему? — простонал Саламин, словно прося пощады.
— Я хотел этой болью заглушить другую… ту, что разрывает меня изнутри.
— Ты — единственный, кого я ненавижу столь сильно, что не смогу жить, не уничтожив! Единственный, кого я желаю столь сильно, что не могу уничтожить!
— Знаю.
— Ты — мерзкий развратный евнух! Подстилка! Продажная тварь!
— Не лги себе, Саламин, ибо ты, как никто другой, знаешь, что это не так.
— Ты так сильно ненавидишь меня, что готов захлебнуться местью!
— Отнюдь. Ты столь ничтожен, что я едва могу презирать тебя. Знаешь, когда-то мой отец ловил рыбу, а мать ткала полотно. Я ходил с ним в море и думал, что так будет всегда. Я был счастлив и любим, а после все изменилось в один миг. Вы увидели во мне лишь невинное мальчишеское тело, но никогда никто не вспомнил, что внутри него есть что-то еще. Я научился терпеть и терпел. Я почти поверил вам, приучая себя не чувствовать ничего. Но после судьба опять выбросила кости, жизнь изменилась. Александр соединялся со мной, и я хотел этого. Я стремился к нему, и был счастлив, если он посылал за мной. А как был одинок, ожидая до рассвета, что он, может быть, позовет меня. Ты, столь умелый и опытный! Ты, бог и ваятель разврата, утонченный и могущественный. Кого, как ни тебя я мог еще выбрать, ибо только ты мог вызвать во мне ту боль, что убила бы тоску по нему, но я не почувствовал ничего. Совсем ничего. Наверное, я позволил бы тебе уничтожить себя, разорвать и растереть по земле, но и ты бессилен! Мой царь не погребен, и поэтому я ухожу. Прощай.
— Будь ты проклят, Багоас! — крикнул ему вслед Саламин, но перс даже не оглянулся.
(1) Здесь и далее до следующей ссылки текст, выделенный кавычками — Цитаты из Плутарха „Александр“.
(2) Виргилий.„Андромаха“.
(3) Старшая сестра Клита являлась кормилицей Александра.
(4) Цитата из К. К Руфа „История Александра Македонского“.
(5) Цитата из К. К Руфа „История Александра Македонского“.
