Танец на краю пропасти

      На мгновение повисла полная тишина. Все уставились на Ибрагима и опешили то ли от брошенного им ужасного оскорбления, то ли от запредельности названной суммы. Но Абдулхамид быстро оклемался, как будто его привела в себя звонкая пощёчина.       — Что ты сказал?! — взревел он.       — Я сказал, что лично покупаю эту девушку за пятьсот акче и даю ещё триста, чтобы свиней не пускали в заведение, куда приходят люди, — ответил Ибрагим, обращаясь к хозяину. Насух безнадежно хлопнул себя рукой по лбу.       В глазах Хасана отразилась молниеносная работа мысли, после чего он повернулся к компании Абдулхамида и елейным голосом произнёс:       — Извините, господа, но такое поведение в нашей таверне недопустимо, поэтому просим вас покинуть её и больше сюда не возвращаться! Всего доброго, да пребудет с вами Аллах! — по команде хозяина охранники окружили Абдулхамида и его спутников и, несмотря на их бурное возмущение и попытки снова вытащить оружие из ножен, подтолкнули всю честную компанию к выходу.       Ибрагим тем временем достал из внутреннего кармана кафтана два увесистых замшевых мешочка и дал Хасану. Тот развязал тесёмки и заглянул внутрь. Хотя не было времени пересчитывать все монеты до последнего акче, их огромное количество на вид вполне соответствовало названной сумме. Хозяин обратил свой взор на Эдже:       — Собирай манатки.       — Но я не продаюсь! — закричала она на весь зал. — Я свободная женщина!       — Господин изволил тебя купить, а за такие деньги можно и мать родную продать. Поэтому чтобы духу твоего здесь не было через пять минут, ты здесь больше не работаешь, — отрезал Хасан.       Неизвестно откуда появилась Наргиз с её проклятой услужливостью:       — Я сейчас же приведу девчонку, — заявила она и ушла за Мелек.       Эдже продолжала возмущённо кричать, что она вольная мусульманка, а не какая-то рабыня, и никто не вправе её покупать. Но хмельной Ибрагим вместе с хозяином смеялись над унизительным выдворением Абдулхамида и делали вид, что в упор не замечают разгневанную танцовщицу. Насух легонько тронул девушку за плечо и тихо сказал:       — Прошу тебя, хатун, сохраняй спокойствие, скоро всё разъяснится. Не бойся, мы не причиним тебе зла, только постарайся не шуметь.       Вскоре в зале показалась сонная Мелек со своей полотняной сумкой и в сопровождении Наргиз. Та бросила Эдже какую-то большую тряпку — это было покрывало, чтобы закрыть «срамной» наряд перед выходом на улицу. Женщина проводила всю четвёрку до двери и напоследок бросила:       — Всем бы такое везение, хатун: молодой, красивый, богатый тебя забирает! Ну, бывай!       Была уже глубокая ночь, на небе мерцала алмазная россыпь звёзд, а мрачные домишки на Узкой улице спали спокойным сном. Было холодно, так холодно, что пар шёл изо рта. У девочек не было никакой верхней одежды, поскольку они прибыли в Стамбул в конце лета, а после поступления на работу в таверну сидели там безвылазно, выходить без разрешения Хасана было запрещено. Эдже завернула в покрывало сестру, а сама осталась как есть — в своём наряде для танцев.       Мужчины пошли вперёд, а девочки поплелись за ними. События развивались так быстро, что Эдже едва успевала их осмысливать. Этот непредсказуемый молодой господин пугал её чуть ли не сильнее, чем мерзкий купец — желания того были хотя бы понятны. А этот влезает из-за неё в передрягу, ни с того ни с сего выкладывает хозяину баснословную сумму в пятьсот акче, а теперь идет себе неизвестно куда, совершенно о ней позабыв! Впрочем, это было даже на руку Эдже. Может, он и мыслит, что «купил» её, но у девушки на этот счёт было совсем другое мнение. Она рассчитывала подальше отойти от таверны и порта, а потом, воспользовавшись темнотой и изрядной степенью опьянения своих спутников, скрыться вместе с Мелек. Пока же она шла чуть позади, держа сестру за руку, и прислушивалась к разговору своих благодетелей.       — Ох, не к добру это всё, не к добру, паша. Надо поскорее покинуть это место. Не удивлюсь, если тот злобный толстяк вместе с дружками устроили на нас где-нибудь здесь засаду. Всё-таки не каждый день получаешь такое оскорбление, да ещё и публично...       — Он получил по заслугам, а я лишь поставил его на место, Насух. Умру от смеха, если завтра он явится к великому визирю, чтобы пожаловаться на своего обидчика, только представь себе его физиономию! — при мысли об этом Ибрагим громко расхохотался.       — Вот тут мне бы точно было не до смеха, — мрачно ответил Насух. — Если эта история дойдёт до ушей повелителя, то нам несдобровать, тем более, эти щедро брошенные тобою восемьсот акче — из казны и завтра утром должны быть доставлены управляющему верфи!       — Подумаешь, возмещу из своих денег и утром отвезу на верфь. Поскорее бы добраться до дома, что-то холодно и спать охота...       Тут он обернулся и с изумлением посмотрел на плетущихся в нескольких шагах Эдже и Мелек, как будто вообще не ожидал их увидеть.       — А ты что здесь делаешь, хатун?       — Нам некуда идти, господин, поэтому мы следуем за вами.       — Ты что же, недовольна, что покинула таверну?       — Я довольна и благодарна вам за спасение от тех гнусных людей. Но вы зря потратили свои пятьсот акче. Я не рабыня, а свободная мусульманка, никто меня насильно не держал. Я могла уйти оттуда в любой момент.       — Как же ты попала в бордель, хатун? Неужели пришла по доброй воле? — изумлённо спросил Насух.       — Это длинная история, — уклончиво ответила Эдже, отчаянно краснея.       — Какая разница, — вмешался Ибрагим. — Главное — это свобода. Ты теперь СВО-БОД-НА, слышишь, хатун? Ах, как бы я хотел, чтобы кто-нибудь выкупил меня и освободил от бремени службы, власти, обязанностей...       Смысла этих слов Эдже не поняла. А пьяному Ибрагиму было море по колено и он, в свою очередь, не мог понять страх двух сестёр, одна из которых была совсем ребёнком, оказавшихся среди ночи на улице с весьма скромными сбережениями и мрачными перспективами на будущее. Однако, присмотревшись повнимательнее к Эдже, он заметил, что она вся сжалась в комок от холода — на девушке не было ничего, кроме тонкой галабеи. Ибрагим подошёл к Эдже и, сняв свой длинный чёрный кафтан, подбитый мехом куницы, набросил его на окоченевшие плечи танцовщицы. Паша не боялся оставить своё платье незнакомке: хоть этот кафтан не уступал в роскоши другим его одеяниям, Ибрагим никогда не показывался в нём ни при султане, ни в Высокой Порте, ни в собственном дворце. Это был наряд для особых случаев, когда паша хотел остаться не узнанным.       — Мне больше нечего тебе дать, да и денег у меня совсем не осталось... Разве что ты выручишь, Насух, — обратился он к другу.       Тот недовольно крякнул, но вытащил свой кошелёк и дал Эдже. Хотя сожалеть было особо не о чем — там было только несколько монет, поскольку именно Насух оплачивал их сегодняшнюю эскападу в таверну, а много денег он с собой носить не любил, в отличие от друга.       — Ну всё, прощай, хатун, желаю тебе удачи! — с этими словами Ибрагим собрался уйти.       — Постойте, господин! Скажите только как ваше имя, чтобы я знала, за кого благодарить Всевышнего и о ком молиться Ему, — робко сказала Эдже.       Ибрагим посмотрел на девушку и вдруг, улыбнувшись хмельной, хулиганской, но совершенно очаровательной улыбкой, честно представился:       — Тео из Парги.       Сёстры с изумлением смотрели вслед своим благодетелям, но стоять на месте было нельзя. Кое-как девочки добрались до не слишком презентабельного постоялого двора, который Эдже приметила в их первые, самые тяжёлые дни в Стамбуле, но тогда у них совершенно не было денег. Остановившись перед воротами, Эдже сняла с себя кафтан Ибрагима и спрятала его в мешок, и только после этого громко постучала. Через некоторое время в воротах отворилась калитка, в которой показался сморщенный старичок в такой огромной чалме, что она делала его похожим на сушёный гриб. В руках его был подсвечник. Оглядев наряд Эдже, он проскрипел:       — О Аллах, днём нет покоя от нищих и попрошаек, а по ночам теперь одалиски донимают!       — Мы не одалиски, — оборвала его Эдже. — Нам нужна комната.       — А есть чем платить? — подозрительно спросил старик.       — Есть, — девушка смерила его таким взглядом, что ему ничего не оставалось, как впустить сестёр внутрь.       Старик, бормоча под нос не то сетования, не то проклятья, проводил девочек в маленькую комнату, где не было даже очага, только небольшой тапчан и простой шестигранный столик. Расплатившись с хозяином за первую ночь, Эдже поспешила избавиться от его присутствия.       — И что мы теперь будем делать? — спросила Мелек, забираясь на тапчан.       — Спать, моя дорогая, хватит с нас на сегодня приключений, — ответила Эдже, хотя сейчас у неё было такое настроение, что ей хотелось не спать, а петь, танцевать и просто воспарить над землёй.       — И больше не вернёмся в таверну?       — Никогда, честное-пречестное слово! Ложись ко мне поближе, нам надо согреться.       За неимением ничего лучшего сёстры, прижавшись друг к другу как в старые времена в отцовском доме, накрылись тёплым кафтаном, подаренным человеком, который своеобразно, но всё-таки вытащил их из жуткого вертепа, возможно, даже спас жизнь Эдже. Мех согревал девочек и приятно щекотал их лица и руки. Эдже прижалась щекой к воротнику, который хранил запах предыдущего владельца. Девушка с наслаждением вдыхала этот запах, проваливаясь в сон, и последняя её мысль была не о том, что произошло сегодня, и не о том, что они будут делать завтра, а о нём — о Тео из Парги.