Танец на краю пропасти

      Мелек с интересом перебирала одежду, которую принесла Наргиз. Девочке очень нравились все эти блёстки, бусины, монетки, причудливые узоры, яркие цвета, бахрома — это совсем не походило на те скромные вещи, которые носили люди в их деревне. Эти наряды были созданы для того, чтобы привлекать внимание. Эдже, напротив, почти с ужасом смотрела на скупые тряпицы, которыми едва можно было прикрыть тело. Все они, как нетрудно было догадаться, остались от бывших работниц заведения, поэтому многие были порваны, потрёпаны или сильно пахли потом. В конце концов она остановила свой выбор на чёрной галабее — облегающем платье с разрезами по бокам и на рукавах, расшитом бусинами и монетками на лифе и бёдрах. Наряд был так себе, но он был самым закрытым из всего предложенного, да и вышивка была почти как новая. К нему Эдже подобрала полупрозрачную лиловую вуаль, которую намеревалась использовать в танцах.       Вскоре девушки дружным строем пошли в хамам, прихватив с собой и новеньких, а затем начали прихорашиваться. У многих были красивые украшения, заколки для волос с драгоценными камнями, расшитые бисером шапочки, атласные юбки и лифы, даже золотые браслеты и серьги. В хламе, который дала Наргиз, ничего подобного не обнаружилось, поэтому Эдже с облегчением подумала, что хоть она и не сравнится внешне с остальными, но это даже к лучшему — не будет привлекать к себе слишком много внимания.       Вечером все обитательницы комнаты по команде Наргиз, которая была главной распорядительницей, отправились в зал. Эдже наказала Мелек сидеть тихо, а ещё лучше постараться уснуть. Общий зал представлял собой большое помещение с высоким потолком, с которого свисали кованые люстры с множеством свечей. Окон в зале не было совсем. Пространство было разделено с помощью резных деревянных ширм, за которыми клиенты могли уединиться со своими собеседниками или девушками, чтобы выпить вина, поесть или заняться чем-нибудь ещё. Эдже была удивлена тем, как много людей пришло в таверну. Она никогда ещё не видела столько богато одетых мужчин, готовых сорить деньгами в такого рода заведениях. Большинство из них приходило к конкретным девушкам, но некоторые осматривались по сторонам, не зная, кого выбрать.       Первое выступление Эдже чуть было не закончилось провалом. Не прошло и двух часов, как Наргиз вывела её из зала и притащила к хозяину, которого, как оказалось, звали Хасан. У него в кабинете за одной из настенных деревянных панелей скрывалось окно с решеткой, из которого он мог наблюдать за тем, что происходит в зале.       — Что это было?! — напустился он на Эдже. — Что это за деревенские народные танцы? Мы так не договаривались!       — Простите, хозяин, — сказала девушка, опустив голову. Хоть она и была убеждена, что ей удастся повторить тот раскрепощённый танец, который она продемонстрировала Хасану наедине, чтобы получить работу, при виде стольких незнакомых, шумных, захмелевших мужчин, ей стало настолько не по себе, что она начала танцевать самые простые и вполне невинные танцы.       — Ты должна соблазнять, манить, очаровывать! А ты что творишь? Мне такие работницы не нужны!       — Хозяин, пожалуйста, дайте мне ещё один шанс, — Эдже сама не верила, что произносит эти слова.       — Даю последний, смотри на других и учись, не то вылетишь как пробка.       Прочие девушки невзлюбили Эдже, то ли завидуя её способностям к танцам, то ли тому, что хозяин не требовал от неё уединяться с клиентами, как всех остальных. Они прозвали её овечкой, но такое прозвище обычно получали все новенькие. Зато Мелек почти сразу стала всеобщей любимицей. Все стремились её приласкать, развеселить, возможно, девочка напоминала им об их собственной прежней жизни, чистой и наивной. Что касается Эдже, то ей на помощь неожиданно пришла Наргиз. Вела себя она по-прежнему грубо, потому что в принципе ни с кем не церемонилась, но решила, что из Эдже может выйти что-то путное, поэтому отвела ей специальное место для танцев возле музыкантов и велела принести туда больше свечей. Довольно быстро Эдже начала привлекать к себе внимание посетителей, и тут возникла новая трудность: Наргиз постоянно приходилось объяснять им, что она не более, чем танцовщица. Все деньги, которые мужчины бросали к ногам Эдже, распорядительница тщательно собирала. Остальные тоже должны были отдавать ей всё, что получали от клиентов, за утаивание денег грозило серьезное наказание. Наргиз с Хасаном в конце месяца выдавали зарплату, особо отличившиеся могли рассчитывать на новые наряды «за счёт заведения». Те украшения, которые поразили Эдже в первый день, были подарками от щедрых постоянных клиентов. Платили ей в два раза меньше, чем остальным, но для девушки было главным то, что у них с сестрой есть крыша над головой и не нужно думать, где добыть еду, а ни к чему предосудительному её не принуждали. Единственное, что беспокоило Эдже — это сестра. Хоть Мелек и никогда не заходила в зал для клиентов и тот коридор с красными лампами, она постоянно пребывала в окружении греха и порока. А соседки по комнате не стеснялись обмениваться впечатлениями о ночных приключениях и своих клиентах даже при ребёнке.       Дни в таверне были похожи, как братья-близнецы, Эдже быстро перестала их считать. Распорядок дня был совершенно не таким, как бывает при спокойной жизни в деревне. Девушки допоздна спали, потом несколько часов тратили на уход за телом и лицом, купание и причёски, но с заходом солнца, когда приходили первые посетители, начиналась настоящая жизнь таверны. Шум, смех, пляски, музыка, крики не смолкали до рассвета. Здесь продавали вино и ракы, не считая это чем-то зазорным. Чем глубже становилась ночь, тем непотребнее были забавы, мужчины в пьяном угаре часто теряли над собой контроль. Обычно к этому времени Эдже с разрешения Наргиз уже могла покинуть зал, поскольку кроме танцев с неё нечего было взять, а гостям хотелось развлечений погорячее. Девушка первой возвращалась в комнату, снимала с себя галабею и, переодевшись в ночную рубашку из льна, ложилась рядом с крепко спящей Мелек. В голове шумело от оглушительной музыки, громких голосов и кальянного дыма, и Эдже какое-то время не могла уснуть. Глядя в потолок и слушая спокойное дыхание сестры, она молилась Всевышнему, а потом возвращалась мыслями к их счастливой жизни с родителями, к маленьким повседневным радостям, которые тогда недостаточно ценила. Иногда она думала, как найти Йылмаза и отомстить ему за убийство близких, но холодный рассудок подсказывал Эдже, что это почти невозможно. Больше всего она любила мечтать о том, как они с Мелек покинут таверну и заживут новой, спокойной и благочестивой жизнью. Оставалось только накопить денег...       В один из вечеров Эдже в который раз почувствовала на себе пристальный взгляд одного из постоянных клиентов. Множество мужчин проходило перед её глазами — молодых и старых, красивых и безобразных — но этот был на удивление неприятным. Он никогда не приходил один, а всегда в сопровождении шумной компании, с которой напивался и нередко начинал буянить. Широкий пояс на огромном, свисающем животе этого мужчины едва удерживал пуговицы кафтана, которые были так натянуты, что, казалось, вот-вот разлетятся в стороны. К своему огорчению Эдже узнала, что неприятный посетитель является её страстным поклонником. Он не только бросал к ногам танцовщицы целые пригоршни монет, пожирая девушку плотоядным взглядом, но и не раз расспрашивал о ней распорядительницу, и этот вечер не стал исключением.       — Долго ещё будешь ломаться? — прошипела Наргиз на ухо танцовщице, когда та сделала маленькую передышку, чтобы напиться воды. — С таким подходом к делу ты никогда не начнёшь нормально зарабатывать. А господин Абдулхамид — богатый египетский купец, не знаю, что он в тебе нашёл, но постоянно о тебе спрашивает. Узнай он, что ты девственница — осыплет золотом! Но ты такая привередливая, наверно, ждёшь, что за тобой на белом коне приедет какой-нибудь паша! Аллахом клянусь, если из-за твоей несговорчивости мы потеряем такого клиента, как господин Абдулхамид, хозяин выставит тебя за порог и сделает так, что ты не найдёшь работу во всём Стамбуле!       — Тише, Наргиз, он сидит так близко! Пойди и скажи ему, что я всего лишь танцовщица и всё, что он может купить у меня — это танец.       По лицу Абдулхамида было видно, что ответ Наргиз не пришёлся ему по душе. Он заказал себе и своим спутникам очередную порцию ракы, хотя им неплохо было бы воздержаться. Они то хохотали во весь голос, то ругались самыми непристойными словами, а сам богатый купец, который оплачивал все походы в таверну для своих приятелей, становился всё мрачнее и мрачнее и почти не сводил глаз с несговорчивой танцовщицы.       Рядом с компанией Абдулхамида, за соседней ширмой, сидели двое молодых мужчин, в движениях которых угадывалась военная выправка, а манеры свидетельствовали о хорошем воспитании и, скорее всего, высоком положении в обществе. Вид у них был довольно мрачный, они негромко разговаривали, попивая вино и стараясь не обращать внимания на девушек, которые то и дело подходили и пробовали заинтересовать мужчин своим обществом и красотой. Но они были не из посетителей, что приходили напиться вдрызг и предаться разврату, а скорее относились к тем, что желали «напиться и забыться». Один из них время от времени обводил взглядом зал, останавливаясь на симпатичных хатун, но не предпринимал никаких попыток завязать разговор и, похоже, весь вечер был занят тем, что выслушивал своего собеседника. Тот выглядел чем-то сильно озабоченным, даже раздосадованным, много и эмоционально говорил, а его благородной формы лоб прорезала глубокая вертикальная морщина. Несколько раз он бросал гневный взгляд в сторону ширмы, за которой буянила компания купца Абдулхамида — было ясно, что шум и ругательства, доносящиеся оттуда, очень его раздражают.       — Мир сошел с ума, Насух, всё перевернулось с ног на голову. Где это видано, чтобы всемогущим султаном, падишахом всех континентов вертела какая-то рабыня? Чтобы женщина вила из него верёвки? А если она завтра скажет, что война с Венгрией слишком опасна, то он останется сидеть во дворце, держась за её юбку?       — Ибрагим, Аллахом тебя заклинаю, говори тише! — глаза его собеседника выразительно округлились. Они были в таверне инкогнито, поэтому называли друг друга только по именам, без титулов, чтобы по возможности остаться не узнанными.       — Да разве можно хоть что-то услышать сквозь этот ишачий рёв?! — тот, кого звали Ибрагимом, бросил испепеляющий взгляд в сторону ширмы, за которой бесновались спутники египетского купца.       — Всё равно, это безумие — критиковать повелителя на людях, а если нас услышат? Ты уже слишком много выпил, пора собираться домой.       — Домой! Тебе хорошо говорить, у тебя дома тишина и покой, — с этими словами Ибрагим осушил свой кубок до дна и собрался налить ещё. Насух, который от природы был более спокойным и рассудительным человеком, решил, что нужно направить гнев своего подвыпившего друга в какое-то другое русло, иначе обоим не избежать беды.       — Кажется, там происходит что-то совсем уж непотребное, — он кивнул в сторону ширмы.       Приятели разгульного египетского купца, желая угодить своему богатому покровителю, притащили к нему за руки строптивую танцовщицу. Девушка пыталась вырваться, а мужчины с гоготом заставляли её танцевать. Пьяный в стельку Абдулхамид несмотря ни на что был готов немедленно уединиться с понравившейся ему девушкой и рассчитывал как минимум на танцы с полным обнажением. Не в силах вырваться, девушка начала кричать и звать на помощь, к мужским воплям и смеху примешался отчаянный женский голос.       Внезапно из-за ширмы появились Ибрагим и Насух. Первый выглядел словно разъярённый бык. Он слегка покачивался на ногах, но твёрдо сжимал рукоять сабли. Второй старался сохранить хладнокровие за двоих — за себя и своего друга.       — Знаешь главное правило хорошей забавы, эфенди? Развлекайся сам и не мешай развлекаться другим. А ты мне очень мешаешь, — угрожающе произнес Ибрагим.       — А ты кто такой и как смеешь врываться сюда? — возмутился Абдулхамид. Его лицо лоснилось от пота, а глаза были мутными — он тоже выпил слишком много.       — Кто я такой?! — глаза незнакомца налились кровью. — Я... — он чуть было не разразился устрашающей тирадой с перечислением всех своих титулов и должностей, но Насух не терял бдительности и прервал утратившего над собой контроль друга:       — Он тот, кто просит вас вести себя потише, господа.       — Нет, я тот, кто устроит вам весёлую ночь, если вы сейчас же не отпустите эту девушку и не уберетёсь отсюда вон! — заявил Ибрагим приказным тоном.       Это вызвало вполне естественный всплеск гнева — спутники Абдулхамида схватились за оружие и заверещали ещё громче. Эдже, воспользовавшись тем, что её отпустили, попыталась незаметно исчезнуть, но туша Абдулхамида загородила ей дорогу — он явно не собирался сдаваться.       — Стояяяяять, — протянул он с египетским акцентом. — Сначала разберёмся с ними, а потом займусь тобой, красавица моя!       — Господа, господа, что здесь происходит?! У нас приличное заведение, все споры мы решаем полюбовно, — к ним уже спешил хозяин с пятью дюжими охранниками, а музыканты по его знаку перестали играть.       Он какое-то время наблюдал за потасовкой из своего потайного окна, но не торопился вмешиваться, поскольку упорство Эдже его давно раздражало и он не хотел портить из-за неё отношения с богатым клиентом, но тут появилась третья сторона конфликта, и вечер грозил закончиться поножовщиной.       Абдулхамид уже открыл рот, чтобы нажаловаться Хасану на дерзость Ибрагима, но тот его опередил:       — Хозяин, даю пятьсот акче за танцовщицу и ещё триста за то, чтобы эта свиная морда никогда больше не переступила порог этой таверны!