Танец на краю пропасти

      Наступил долгожданный четверг, и Хюррем-cултан готовилась предстать перед повелителем во всей своей ослепительной красе. Проходя важной походкой через ташлык, она со всех сторон чувствовала злобные взгляды наложниц, но они не только не пугали её, а словно придавали сил. Последние несколько лет девицы прозябали в гареме, потому что султан хотел видеть на своем ложе только рыжеволосую госпожу, а им оставалось лишь завидовать Хюррем и злословить за её спиной. Ни длительные военные походы, ни несколько беременностей Хюррем не охладили пыл повелителя, и она была убеждена, что главенство в гареме обеспечено ей на многие годы.       Султан сидел за письменным столом и разбирал корреспонденцию. За окном уже стемнело, а от длительного чтения при дрожащем свете свечей у Сулеймана начинало резать глаза. Увидев Хюррем на пороге своих покоев, он оторвался от письма и ласково улыбнулся.       — Здравствуй, красавица моя. Подойди.       Хюррем села рядом с повелителем и выжидающе уставилась на него с жеманной и сладкой улыбкой. Султанша сразу заметила, что любимый выглядит уставшим, и не преминула проявить заботу о его самочувствии.       — Ты права, я очень утомлён. Накопилось столько дел, но не будем говорить об этом сегодня. Наступил вечер, а вечер принадлежит только нам двоим, моя райская роза, — с этими словами Сулейман привлёк Хюррем к груди, и некоторое время они сидели обнявшись в полной тишине.       Дыхание Сулеймана было таким глубоким и размеренным, словно он уснул, но тут у султанши над ухом раздался негромкий низкий голос:       — Потанцуй для меня, Хюррем.       — С превеликим удовольствием, мой повелитель, — радостно отозвалась она и поднялась с дивана.       На самом деле просьба Сулеймана привела Хюррем в замешательство. Она танцевала для него всего пару раз в самом начале их отношений, потом, оставаясь наедине, они как-то умудрялись обходиться без танцев. Для собственного удовольствия Хюррем тоже давно не танцевала: три беременности, одна за другой, хлопоты с детьми, необходимость постоянно предугадывать и отражать козни врагов не оставляли времени на развлечения. Тем не менее, желая доставить радость любимому и припомнить подзабытые движения, Хюррем отошла подальше от дивана и, повернувшись спиной к Сулейману, начала мощно вращать бёдрами, а руки её выписывали кривые линии в воздухе. Она кокетливо обернулась и посмотрела на султана призывным взглядом, а затем начала приближаться к нему, продолжая колыхаться всем телом. Хюррем старалась, но двигалась неловко, даже грузно, и это бросилось в глаза Сулейману. Возможно, сказалось долгое отсутствие практики, а может, танцы попросту не были сильной стороной рыжеволосой госпожи. Поэтому Сулейман предпочёл остановить взгляд на лучезарной улыбке возлюбленной. В этот вечер Хюррем надела платье из блестящей бирюзовой парчи и украшения с коричневыми топазами. Падишаху нравилось это приятное сочетание цветов, он любовался сияющим лицом Хюррем, но её танец не приносил ему никакого удовольствия и — повелитель с удивлением поймал себя на этом — постепенно даже начал раздражать.       Наконец он встал и подошел к Хюррем, показывая этим, что она должна остановиться.       — Спасибо, моя солнцеликая госпожа, — сказал Сулейман, целуя её в лоб. — А теперь отправляйся к себе.       — Но, Сулейман...       — Я устал, Хюррем, и собираюсь как следует выспаться, чего и тебе желаю.       Хюррем постаралась скрыть, что расстроена, и, пожелав повелителю спокойной ночи, удалилась. Она не знала, что и думать: за все то время, что она была в статусе любимой женщины Сулеймана, он отсылал её всего пару раз и обычно это означало, что Махидевран или валиде-султан подлыми сплетнями и наветами отбили повелителю желание видеть его Хюррем. Но сегодня она не почувствовала, что Сулейман был зол или недоволен ею. В любом случае она рассчитывала на совсем другое завершение вечера. А преждевременное возвращение Хюррем в свои покои, как и её недовольное лицо и поджатые губы, не укрылось от глаз главных гаремных сплетниц.

***

      Великий визирь Ибрагим-паша, величественно восседая на роскошном диване, принимал послов из Речи Посполитой. Он был в приподнятом настроении, поэтому начал разговор с обмена любезностями и расспросил гостей, как прошла дорога в Стамбул и что они думают о столице Османской Империи. Те как будто только и ждали этого вопроса и наперебой начали восторгаться красотами Стамбула. Один хвалил древнюю архитектуру и неприступные укрепления города, второй утверждал, что со стамбульскими развлечениями не сравнятся никакие другие, что это рай для путешественников. Послы рассказали, что накануне вечером посетили выступление танцовщицы по имени Махпаре и таких восхитительных танцев не видели никогда в жизни. Великий визирь благосклонно улыбнулся, и хотя разговор быстро перешёл к серьёзным темам, касающимся торгового сотрудничества, он прокручивал в голове именно это упоминание о танцовщице — оно было весьма кстати. Настолько, что они расстались с послами едва ли не лучшими друзьями. Закончив аудиенцию, великий визирь поспешил в свой кабинет и, позвав доверенного слугу, велел немедленно разузнать всё об этой Махпаре, упомянутой польскими послами.       Его радость имела свои причины. Два дня тому назад, незадолго до начала заседания Совета Дивана, в кабинет великого визиря явилась Нигяр-калфа, глаза и уши Ибрагима-паши в серале. Она присела в поклоне и ждала, когда паша обратится к ней.       — Что в гареме? — спросил великий визирь, не отрывая взгляд от важного документа.       — Переполох, паша, — быстро проговорила Нигяр. — Вот уже несколько дней всё бурлит. Говорят, у повелителя в последнее время особая охота на восточные танцы. Позавчера он велел Дайе-хатун подготовить для него танцевальный вечер, но даже не досмотрел представление до конца, а вышел в середине, ни слова не сказав. И вид у него вроде был разгневанный. Разумеется, ни одну из танцовщиц на ложе не пригласил. Девушки не знают, что и думать, потому что раньше повелитель так никогда не поступал. Они боятся его гнева и того, что Дайе-хатун может оставить их без зарплаты. Но главное, паша, — тут она совсем понизила голос, — по гарему ходят слухи, что такая же неудача постигла несколько дней назад саму Хюррем-султан. Все шепчутся, что она тоже танцевала для повелителя, и он остался недоволен.       Услышав эти слова, Ибрагим-паша злорадно улыбнулся. Неужели «несравненная Хюррем» вызвала неудовольствие падишаха? Он долго ждал, когда её ужимки начнут надоедать султану, и вот, кажется, этот момент настал. Надо только правильно им воспользоваться.       — Ты свободна, — проговорил он. — Не теряй бдительности и обо всём мне докладывай.       И вот теперь польские послы как нельзя кстати упомянули о некой танцовщице Махпаре. Была ли это рука судьбы или просто удачное стечение обстоятельств, но Ибрагим-паша ухватился за эту возможность, чтобы попытаться сбросить Хюррем с пьедестала, на который она сама себя воздвигла. Эта женщина слишком нагло и бесцеремонно начинала вмешиваться в государственные дела. Великий визирь, как и его повелитель, последние восемь месяцев провел в поездке на Родос, а, вернувшись, окунулся в гущу первостепенных забот и не слишком интересовался тем, какие развлечения сейчас на пике популярности в столице. После одного неприятного происшествия, которое произошло с ним и Матракчи примерно год назад в низкопробной портовой таверне, Ибрагим решил завязать с такого рода похождениями. О танцовщице, которая произвела на заграничных гостей незабываемое впечатление, он не имел ни малейшего понятия.       Но действовать нужно было осмотрительно. Выждав пару дней, чтобы у султана ещё не исчезло неприятное послевкусие от созерцания «творческих неудач» Хюррем и прочих наложниц, но чтобы не выглядеть слишком подозрительно, Ибрагим-паша наконец-то улучил подходящий момент и сделал первый шаг к достижению цели.       Он застал повелителя на его личном балконе. Спрятавшись от безжалостного полуденного солнца в глубокой тени, падишах созерцал самый милый и дорогой своему сердцу вид на раскинувшуюся внизу столицу и Босфор, пронзающий небо мачтами сотен кораблей. Под рукой правителя лежала тетрадь для стихов и перо. Ибрагим, который знал нрав Сулеймана как никто другой, быстро оценил обстановку и решил действовать, поскольку тот пребывал в благодушном, расслабленном, но несколько печальном и задумчивом настроении.       — Аллах сделал нас счастливейшими из смертных, мой повелитель, — возвестил великий визирь, низко поклонившись. — А всё потому, что мы назвать своим домом величественный Стамбул.       — Ты прав, Ибрагим, — ответил Сулейман, приглашая друга присесть рядом. — Я никогда не устаю любоваться этим видом, он одинаково прекрасен и днём, и ночью. Все эти месяцы мне очень его не хватало.       — Мы так привыкли к этому чудесному виду, что можем носить его с собой в сердце. Но я неизменно преисполняюсь гордости, когда послы и дипломаты из далёких стран, неверные, лишённые созерцания этой истинной, одухотворённой красоты, склоняются перед величием Стамбула и отдают ему дань. На днях, как вам известно, я принимал послов из Речи Посполитой. Если бы вы знали, какое неизгладимое впечатление произвёл на них могучий Босфор, как они восхищались упорядоченностью спокойствием стамбульской жизни и нашими обычаями...       Ибрагим перечислял и перечислял — повторяя то, что в действительности говорили послы, и добавляя от себя ещё больше — пока не заметил, что на лице повелителя появилась удовлетворённая, как у сытого кота, улыбка.       — ... А ещё в их краях и слыхом не слыхивали о таких соблазнительных, поражающих воображение танцах, какие они увидели в Стамбуле в исполнении Махпаре, — продолжал великий визирь.       — Кто такая Махпаре? — спросил Сулейман, переводя взгляд с панорамы на Ибрагима.       — Признаться честно, я и сам немного о ней знаю, повелитель, — скромно ответил тот, хотя он уже выяснил всё, что только можно было выяснить об этой женщине. — Говорят, эта танцовщица появилась в то время, когда мы были на Родосе, и очень быстро приобрела славу. Она выступает в доме, который называют «дворцом Махпаре», и её танцы пользуются особой популярностью у состоятельных вельмож и богатых иностранцев, — сделав небольшую паузу, Ибрагим многозначительно добавил. — По слухам, даже семьдесят две райские гурии не сравнятся в мастерстве с этой танцовщицей. Это то, что я слышал от польских послов.       — Любопытно, — протянул Сулейман. — Это действительно что-то новое. Думаешь, она настолько хороша?       — Мне трудно судить, мой господин, ведь я никогда её не видел. По правде говоря, её лица не видел никто, потому что она всегда закрывает его во время выступлений, но это ещё больше привлекает поклонников, — напустив на себя скромный вид, Ибрагим ликовал в душе. Он не рассчитывал, что султан мгновенно попадётся на его уловку.       — Если эта таинственная Махпаре и вправду настолько талантлива, я бы хотел посмотреть, как она танцует. Ты же знаешь, как я ценю искусство, — произнёс падишах и добавил заговорщицким тоном. — Я уже и забыл, когда в последний раз выходил в город в одежде простолюдина. Что скажешь, Паргалы, может, нам стоит вырваться из дворца и на одну ночь сменить декорации?       Ибрагим-паша про себя подумал, что был бы не прочь переодеться в европейское платье, но не решился высказать вслух при падишахе эту слишком крамольную мысль.       — Для меня будет честью составить вам компанию, повелитель. Можем прихватить с собой Матракчи, так будет безопаснее, поскольку много охраны взять мы не можем — это привлечёт внимание к нашему тайному предприятию. Но я слышал, что во дворец Махпаре не пускают кого попало, поэтому нам лучше притвориться не простолюдинами, а кем-то вроде богатых купцов.       — Сделай как считаешь нужным и всё подготовь, — ответил Сулейман.