Танец на краю пропасти

      Прошло уже чуть более года с тех пор, как Эдже приняла предложение Менахема. Это означало, что одна клетка, в которой держал своих работниц владелец таверны Хасан, сменилась на другую, гораздо более надёжную. Девушка вела жизнь затворницы. Свой новый, богато и со вкусом обставленный дом она покидала только раз в месяц, чтобы навестить сестру в женской школе. Мелек старалась и делала большие успехи в науке, хотя самым сильным её увлечением была игра на музыкальных инструментах — она понемногу начала осваивать скрипку. Расставание далось сёстрам очень нелегко, но постепенно Мелек обрела подруг-ровесниц и примирилась с необходимостью пребывания в школе. Эдже переживала разлуку гораздо острее. До Эдирне был всего один день и одна ночь пути, но допроситься у Менахема кареты и лошадей чаще, чем раз в месяц, не представлялось возможным. Эдже выезжала среди ночи, с ног до головы закутанная в плащ, соблюдалась строжайшая секретность. В разлуке с сестрой единственными людьми, с которыми девушка поддерживала общение, были Мустафа и Менахем. Первый завоевал её доверие суровой молчаливой преданностью их делу, а также умом и расторопностью. Менахема же танцовщица могла назвать, хоть и с натяжкой, своим единственным другом и собеседником. Но встречались они тоже нечасто.       Поначалу была ещё Лейла, маленькая, пухлая, крикливая египтянка, которую прислал ювелир. Она помогала Эдже сшить костюмы для выступлений, а также учила некоторым приёмам. Эдже особенно доставалось от Лейлы за то, что она не хотела слишком открывать тело, а также во время танца закрывала глаза.       — Зачем ты это делаешь, глупая? — вопрошала египтянка высоким, резким голосом.       — Чтобы... чтобы не видеть лица мужчин.       — Ой, какая же глупая! — Лейла хлопнула себя ладонями по крутым бёдрам. — Да разве ты не знаешь, что в этом кроется весь секрет наших танцев? Ты должна смотреть на мужчину, смотреть не отрываясь! Весь соблазн заключается во взгляде! Да где тебя только откопал этот старый лис Менахем? И нечего кутаться в тряпки, покажи кусочек тела, от тебя не убудет!       Со временем Эдже научилась и смотреть в глаза зрителям, и без трепета надевать довольно откровенные наряды. Когда услуги Лейлы перестали быть необходимы, Менахем отослал её обратно в Каир. Его расчёты оправдались. Поначалу он давал Эдже для выступлений драгоценности из своей лавки, но очень скоро богатые и восторженные поклонники начали преподносить ей щедрые подарки. Каждый вечер Мустафа собирал богатую жатву всевозможных даров: украшений, мехов, роскошных тканей, заморских предметов роскоши. Первое время всё это забирал Менахем в счёт покрытия первоначальных расходов на их «театр искусства» и превращал в деньги, но потом Эдже начала оставлять себе наиболее понравившиеся вещи. Посетители и поклонники таланта таинственной танцовщицы присылали не только подарки, но и записки чуть ли не с объяснениями в любви и просьбами о личной встрече. Слуги во главе с Мустафой бдительно стерегли личные покои Эдже от возможного проникновения. Менахем в глубине души всё-таки надеялся, что рано или поздно его партнёрша либо соблазнится богатыми дарами, либо затоскует по любовным переживаниям, как каждая девушка, и постепенно придёт к той жизни куртизанок, какую он имел возможность увидеть в Европе. Он регулярно посылал Эдже книги, чтобы она могла интересно скоротать время, а затем — если бы его чаяния сбылись — поддержать умную светскую беседу в обществе сильных мира сего.       Но Эдже не интересовало ни золото, ни деньги, ни пылкие объяснения поклонников. Не спеша готовясь к вечерним выступлениям, она иногда подолгу рассматривала себя в зеркале и не находила в отражении той смеющейся, упрямой, немного наивной, но уверенной в себе девчонки, которая беззаботно кружилась в танце в саду родительского дома. Этой девочки больше не было. Ей на смену пришла женщина-загадка, лицо и душа которой были скрыты от всех. Наверное, не было в их деревне такого ребёнка, который не знал бы сказку о девочке, которая жила на Луне, но однажды упала на землю и её прозвали Махпаре — «кусочек Луны». Настоящим именем её звала только сестра. Мустафа и слуги обращались к ней «госпожа Махпаре», даже Менахем использовал только этот псевдоним, думая, что так Эдже быстрее к нему привыкнет. Это о ней, о Махпаре, говорил весь Стамбул, это её хотели увидеть заморские гости, это её движения сводили с ума мужчин, это ей присылали богатые подношения. А у самой Эдже было только три сокровища, и все умещались в небольшом сундучке, который она держала под кроватью. Только три вещи: белый платок матери, бубен Мелек и кафтан Тео из Парги. Несмотря на протесты Эдже, сестра оставила ей свой бубен перед отъездом в Эдирне:       — Чтобы ты не забыла обо мне, а если начнёшь забывать, то сыграй какую-нибудь песенку и сразу вспомнишь, — сказала на прощание Мелек и растрогала сестру до слёз.       Что же до того самого кафтана, то Эдже выкупила его обратно у Менахема как только у неё появились первые деньги. Получив эту вещь однажды, девушка по какой-то непонятной причине уже не могла с ней расстаться. С этим кафтаном она связывала приятные, даже волнующие воспоминания о первом и единственном человеке в Стамбуле, который возник на её пути из ниоткуда и бескорыстно ей помог. Она уже почти не рассчитывала на то, что ещё когда-нибудь встретит Тео из Парги, но очень часто думала о нём. Ничего не зная об этом человеке, она создавала его образ в своей голове. Он представлялся ей заботливым и благородным, добрым и справедливым — именно таким мужчиной, рядом с которым она хотела бы провести всю жизнь. Мечты о загадочном Тео каким-то образом заменили Эдже то чувство, которое она ещё никогда не испытала по-настоящему и даже не надеялась испытать. Ей вспоминалась одна девушка из таверны «Огонёк». К ней постоянно приходил сын богатого торговца, твердивший, что как только накопит денег, то выкупит её и представит родителям как честную девушку, на которой хочет жениться, потому что искренне в неё влюблён, а все остальные завидовали ей... Как закончилась эта история, Эдже не знала, но почему-то не слишком верила в счастливый конец. Она вообще переставала верить в людей.

***

      Ибрагим заметно нервничал. Времени, чтобы сперва самому посмотреть на загадочную танцовщицу и убедиться, стоит ли она таких лестных отзывов, у него не было. Приходилось рассчитывать на мнения — сплошь похвальные — других и надеяться, что танцы этой женщины не разочаруют повелителя. С превеликой осторожностью Сулейман, Матракчи и Ибрагим добрались до «дворца Махпаре». Танцовщица должна была выступать в зале с высокими сводами, где было сооружено что-то наподобие сцены, а точнее — небольшое возвышение, на котором лежало несколько роскошных ковров. Сзади переливался занавес из тёмно-красного бархата. «На европейский манер,» — с интересом отметил про себя Ибрагим. Сцену, как кольцо огня, опоясывал полукруг из свечей. Зал был устроен таким образом, чтобы всё внимание было приковано к тому, что происходит на сцене, а сами зрители оставались в полумраке и с трудом могли разглядеть лица друг друга. Сулейман и его спутники расположились на больших удобных подушках, перед ними на маленьком столике стояли тарелочки с лакомствами и напитки. В воздухе разносился приятный запах благовоний из курительниц. Всего в зале было не более восьми человек — так решил Менахем, чтобы гости могли сохранить свои личности в секрете и насладиться чувством, что восхитительная Махпаре танцует только для них.       Но вот музыканты ударили в барабаны, занавес расступился в стороны, и зрители увидели женщину, стоящую спиной к залу. Высоко над головой она держала блестящую саблю. Раздались пронзительные звуки духовых инструментов, за ними посыпался металлический звон бубнов. Танцовщица несколько раз круто повела бёдрами, так, что волнами заколыхалась ткань её длинной юбки, а затем обернулась и двинулась к краю сцены, рассекая воздух остриём сабли. Пышная юбка девушки касалась пола и была сшита из нескольких слоёв полупрозрачной чёрной ткани; глубокие разрезы, в которых мелькали стройные босые ноги Махпаре, доходили до самого набедренного пояса, украшенного звенящей египетской навеской и серебряными цепочками. Дополнял костюм маленький чёрный лиф с широкими, спускавшимися с плеч рукавами из того же полупрозрачного материала. Кромки рукавов и декольте лифа были отделаны богатым серебряным шитьём. На голове девушки была чёрная вуаль, которая сзади доходила почти до колен и частично прикрывала волосы, а спереди закрывала нижнюю часть лица. Впрочем, шея, грудь, плечи и, конечно же, живот танцовщицы были обнажены, сквозь полупрозрачную ткань просвечивалась её бледная кожа.       Танец поневоле вызвал у Сулеймана воспоминания о минувших военных походах. В музыке присутствовал грозный отголосок, да и сама Махпаре как будто шла в наступление, молниеносно рассекая саблей пространство вокруг себя. Блестящее лезвие так и мелькало перед глазами. Изящно изогнув спину, девушка наклонилась и подняла со сцены ещё одну саблю, которую зрители поначалу не заметили, и синхронно начала вращать обеими в районе талии, притягивая внимание зрителей к ритмичным движениям своих бёдер. Конечно, Махпаре не владела саблей, как настоящий янычар, но выглядела с оружием в руках гармонично, как истинная воительница, да что там — как богиня войны, которую некогда воспевали неверные в Греции и Риме. Сулейман едва успевал следить за движениями танцовщицы, настолько они были быстрыми, но в то же время сменялись плавно, словно перетекали из одного в другое. Махпаре кружила по сцене, длинная вуаль и пышная юбка развевались как флаги на поле боя, вторя её воинственному и прекрасному танцу.       Но вот музыка притихла, мелодия сменилась на более медленную и спокойную. В руках Махпаре снова осталась только одна сабля. Из разреза на юбке показалась точёная ножка танцовщицы, вытянутая как струна. Кончиком одной ноги, а затем и второй Махпаре словно описала вокруг себя магический круг, после чего откинулась назад и, положив плашмя саблю на грудь, начала головокружительную тряску бёдрами, которая передалась всему телу, не нарушая равновесия сабли. Если бы музыка внезапно стихла, то в достаточно большом по размерам зале можно было бы услышать, как падает на пол иголка — настолько заворожённо зрители наблюдали за этой женщиной.       С трудом оторвавшись от созерцания непрерывных волнообразных движений живота танцовщицы, Ибрагим перевёл взгляд на лицо повелителя и остался более чем доволен. Насух тоже наблюдал за Махпаре с открытым ртом. Что ж, нужное впечатление было достигнуто. Ибрагим едва сдержал смешок, вспомнив танцы Хюррем, которые ему однажды довелось лицезреть и которые неизменно вызывали у него в памяти трясущийся желейный десерт от Шекера-аги. Но сейчас было не время и не место, чтобы думать о рыжей славянской бестии. Паргалы попытался рассмотреть танцовщицу, ухватить какие-то особые черты, но это оказалось не так-то легко. Она была вроде бы близко, но широкий полукруг горящих свечей надёжно отделял сцену от зала. Махпаре показывала всё и одновременно ничего. Определённо можно было сказать, что она небольшого роста и хорошо сложена — но не было в её внешности ни одной ярко выраженной приметы, отличительной особенности. Казалось, что короткая вуаль не выдержит испытания танцем и сорвётся, открыв лицо Махпаре, но ничего подобного не произошло. Над вуалью были видны только тёмные, искусно подведённые сурьмой глаза, в которых, на первый взгляд, тоже не было ничего необычного.       Махпаре сменила ещё два наряда-образа и, соответственно, показала два не менее волнующих танца, последний из которых Сулейман и его сопровождающие не смогли досмотреть, поскольку условились покинуть дворец танцовщицы раньше, чем остальные зрители. Передав в руки распорядителя Мустафы увесистый кошелёк с золотом, Ибрагим и Насух доставили повелителя в Топкапы и уже почти на рассвете разошлись по домам. Паргалы приложил все усилия, чтобы незаметно пробраться в собственный дворец, не разбудив прислугу, а главное — чрезмерно бдительную жену. Новый день ознаменовался тем, что великий визирь первый раз в жизни проспал. В Высокую Порту он явился гораздо позже, чем обычно, хотя продолжал мечтать о том, чтобы спать, обнимая подушку. По пути к покоям падишаха великий визирь столкнулся с Матракчи, который как раз оттуда выходил.       — Доброе утро, Насух. Как настроение у повелителя?       — Признаться честно, паша, странное. Таким рассеянным я его не видел уже давно. Хотя «рассеянный» — это не совсем точное слово. Можно сказать, что повелитель сегодня в мечтательном настроении. Я обстоятельно излагал ему дела, но в конце выяснилось, что он меня совсем не слушал. Не удивлюсь, если мысленно наш правитель пребывает где-нибудь в окрестностях дворца таинственной Махпаре, — последнюю фразу он произнёс вполголоса, так, чтобы не услышали слуги.       Друзья обменялись заговорщицкими усмешками, после чего Матракчи продолжил свой путь, а Паргалы вошёл к повелителю. Тот, завидев визиря, энергично встал, подошёл и обнял Ибрагима за плечи, чего не делал довольно-таки давно.       — Если бы ты знал, мой друг, какой прилив вдохновения я испытал сегодня ночью и под утро! Строки словно сами приходят мне в голову, а рука едва поспевает их записывать, — возвестил он. — Я прихожу к выводу, что все виды искусства взаимосвязаны сильнее, чем это кажется на первый взгляд. Именно так прекрасный танец вдохновил меня на написание стихов. Махпаре действительно мастерица своего дела!       — Неужели в вашем огромном серале не найдется та, которая могла бы с ней соперничать или хотя бы отдалённо сравниться? — забросил наживку Ибрагим.       — Умоляю тебя, — Сулейман закатил глаза. — Недавно в гареме были танцы, и я должен с сожалением признать, что это было жалкое зрелище. Одна наложница тряслась как в припадке, остальных словно паралич разбил... Да и скучно было. Надо поговорить с валиде-султан, пусть наведёт порядок, чему там только учат этих девиц? А что касается Махпаре, то она действительно могла бы стать истинным украшением Топкапы. Этот цветок достоин самого лучшего сада, мне даже как-то неприятно от мысли, что почти каждый может на него любоваться. Интересно было бы узнать о ней чуть больше, что это за женщина, какую тайну она скрывает.       — Если вам будет угодно, повелитель, я могу попробовать заполучить её для вашего гарема, — осторожно произнёс Ибрагим Паша, ещё не до конца веря, что его план по устранению Хюррем продвигается так быстро.       — Да, я хочу, чтобы ты это сделал. Поговори с ней, узнай, чего она хотела бы, но не дави слишком сильно — она все-таки не рабыня. Просто я хочу впредь единолично наслаждаться её искусством.