Глава 11. Тайна Махпаре
14 декабря 2015 г., 13:01
Поздний вечер постепенно перешёл в ночь. Махпаре наконец-то вернулась в свои покои, но ещё не могла с облегчением вздохнуть и превратиться в Эдже, пока верный Мустафа не проводил всех гостей и не запер двери. Сегодня один из зрителей бросил ей под ноги роскошный пояс из золотых пластин, украшенных искусной гравировкой. Чтобы угодить посетителю, танцовщица подняла подарок и включила его в танец, а под конец застегнула на своих бёдрах. Теперь Махпаре спокойно рассматривала пояс при свете свечей и размышляла, отдать ли его Менахему, или оставить себе. Она откладывала капитал и копила драгоценности только для того, чтобы в тот день, когда Мелек закончит обучение, забрать сестру, уехать с ней вдвоём в какой-нибудь спокойный приморский город и начать новую жизнь. Шум в зале почти стих, и девушка решила, что пора снять танцевальный наряд: сегодня на ней были белые атласные шаровары и сплошь расшитая блёстками короткая жилетка вишнёвого цвета, стянутая на груди золотым шнурком. Запястья танцовщицы украшали массивные браслеты, а в волосах сверкала крупная золотая заколка с тонкими цепочками, обвивающими всю голову, изготовленная лично Менахемом в его мастерской. Махпаре ещё не успела снять с лица свою «маску», как раздался приглушённый стук в дверь и на пороге появился Мустафа — кроме одной-единственной служанки женского пола только ему можно было входить в личные покои хозяйки.
— Прибыл великий визирь Ибрагим-паша и хочет говорить с вами, госпожа, — доложил он полушёпотом.
Танцовщица задумалась. Во-первых, она никого не принимала у себя и ни с кем не разговаривала — таково было железное правило «маленького дворца искусства», которое она поставила Менахему в самом начале и отступать от него не собиралась. Но первый раз к ней явился настолько высокий сановник. Вряд ли он пришёл лично в такое время, чтобы восторгаться танцами, скорее всего, дело было серьёзное. Возможно, речь шла о продолжении их с Менахемом деятельности, которая могла не понравиться кому-то на самом верху. Поэтому она решила, что будет благоразумнее впустить великого визиря и выслушать его — просто так такие люди не являются.
— Приведи его, но так, чтобы вас никто не видел, — сказала Махпаре распорядителю, и пока он выполнял приказание, она набросила на плечи длинную плотную накидку с завязками у горловины, постаравшись сделать так, чтобы из-под накидки не выглядывали ни детали костюма, ни голое тело.
Дверь открылась, и в комнату энергичным шагом быстро вошёл тот, кого Эдже ожидала увидеть меньше всего. В высоком, богато одетом, представительном мужчине, весь вид которого словно говорил, что ослушаться его невозможно, она узнала своего спасителя, который в ту роковую ночь в таверне «отбил» её у купца Абдулхамида. В мыслях Эдже горячо возблагодарила Аллаха за то, что её лицо закрыто, и ночной гость не может прочитать на нём изумления, смешанного с радостью и глубоким смущением. От неожиданности она не могла произнести ни слова и только поклонилась посетителю.
— Добрый вечер, госпожа, — произнёс великий визирь, и его голос отозвался в сердце Эдже какой-то сладкой, щемящей болью. Это он, сомнений быть не могло! — Прошу прощения за поздний визит, но у меня есть к вам важный разговор.
Горло Эдже словно парализовало. Она понимала, что отсутствие ответа выглядит странно и неучтиво, но не могла выдавить из себя ни слова, лишь безотрывно смотрела на гостя. Он принял её молчание за приглашение к тому, чтобы продолжить:
— Слава о вашем таланте разнеслась по всей столице и далеко за её пределы благодаря заморским послам, посещающим ваш дворец. Признаюсь честно, я тоже не отказал себе в удовольствии и несколько раз присутствовал на ваших представлениях, — при этих словах у девушки подкосились ноги. — И могу со всей уверенностью заявить, что все лестные отзывы, которые ходят о великолепной Махпаре — чистая правда. Ваша слава полностью заслуженна и правдива, именно поэтому слух о вас быстро дошёл до самого падишаха. Не будет преувеличением причислить его к поклонникам вашего таланта, госпожа. Более того, повелитель желает стать вашим главным и единственным почитателем.
На этом мужчина сделал паузу, предоставляя возможность для ответа. Эдже едва могла перестать пожирать взглядом его лицо и фигуру, чтобы сосредоточиться на смысле витиеватых выражений визиря, но молчать дальше было невозможно — это было глупо и просто невежливо.
— Вы оказали мне большую честь своим визитом, паша, — наконец, произнесла она. — Ваши слова приятны и неожиданны. Если повелителю так угодно, я могу в любое время приехать во дворец, чтобы станцевать для него лично. Разумеется, в виде исключения, так же, как я принимаю вас из уважения к занимаемой вами должности.
— Возможно, я неточно выразил свою мысль, госпожа, — ответил визирь после небольшого молчания, и его брови сошлись к переносице. — Султан Сулейман высоко оценил ваш талант. Но согласитесь, что человек, который имеет право на всё, дарованное ему самим Аллахом, вряд ли будет довольствоваться одним, пусть даже самым вдохновенным танцем. Я здесь, чтобы сообщить вам волю нашего повелителя. А воля эта такова: отныне и впредь падишах желает, чтобы вы танцевали только для него. Это означает, что вы должны покинуть этот «театр» и переселиться в Топкапы. Вы станете частью гарема, его жемчужиной и самой ослепительной звездой.
Несмотря на последний комплимент, смягчающий основной смысл, всё это было сказано таким не терпящим возражений тоном, что Эдже оторопела. У этого мужчины было лицо, глаза, голос Тео из Парги, но в то же время перед ней стоял совершенно другой человек. Человек, который поставил перед собой некую скрытую цель и не собирался от неё отступать — это девушка чувствовала нутром.
— Мне бесконечно льстит внимание повелителя, но вряд ли я смогу удовлетворить эти требования. Я лишь обычная танцовщица, но при этом свободная женщина, которая нашла своё место в жизни и уж точно не собирается переезжать в гарем и становиться наложницей. Прошу передать повелителю мою благодарность, надеюсь, что он не утратит интереса к моему скромному искусству.
Махпаре осознала, что её слова прозвучали очень резко, но было уже поздно. Она так редко общалась с людьми, что совершенно не владела мастерством вежливых отказов или заигрывания с собеседником без чёткого ответа «да» или «нет». Хоть жизнь таинственной танцовщицы накладывала на Эдже определённые ограничения, она чувствовала, что Менахем действительно относится к ней как к равной, никто её не неволит, она сама себе госпожа, она почти богата, а это значит, что скоро сможет делать всё, что ей заблагорассудится. К сожалению или к счастью, но после смерти родителей на этом свете уже не осталось человека, который мог бы ограничить её волю. Но великий визирь, по-видимому, для себя уже решил, что танцовщица должна отправиться в гарем, как драгоценность — в шкатулку. Особенно больно было слышать это из уст человека, который когда-то сам дал ей свободу.
— Кажется, вы опять меня не поняли или лукаво делаете вид, что не понимаете, — произнес Ибрагим-паша, и его тон не предвещал ничего хорошего. — Речь идёт не о вашем желании, а о воле падишаха. В Османской империи нет такого человека, на которого не распространялась бы власть султана Сулеймана, и ни я, ни вы, ни кто-либо другой не является исключением из этого правила. Будь вы хоть трижды свободной женщиной, вы обязаны подчиниться.
Ибрагим в упор рассматривал стоящую перед ним женщину, закутанную в бесформенный плащ. Он мог видеть только её прекрасные волнистые волосы, ниспадающие на плечи, и глаза, в которых читалось упрямство, недоверие и... разочарование. Не только султан был поражён танцами загадочной Махпаре. После той ночи Ибрагим-паша и сам очень часто ловил себя на том, что в его мыслях то и дело вспыхивает образ танцовщицы. Брак с сестрой повелителя накладывал на Паргалы жёсткие запреты. Несмотря на свой статус и богатство, он не только не мог позволить себе иметь гарем, более того — сами мысли о других женщинах уже были преступлением против его знатной жены, его повелителя и всей Династии. Поэтому паша постарался сосредоточиться на цели своего визита. Он здесь, чтобы выполнить желание Сулеймана, которое в значительной мере являлось его собственным желанием устранить переходящую все границы Хюррем-султан. По дороге во дворец Махпаре он сам ещё не знал, как будет говорить с этой женщиной, какие блага и богатства будет ей сулить от имени падишаха, но такого резкого сопротивления он не ожидал.
— Это вы отказываетесь меня понимать, паша. Я не стану одалиской, пусть даже речь идёт о гареме падишаха Османской империи, — голос Махпаре был твёрд как клинок сабли, с которой она так ловко управлялась в танце.
«О нет, дорогая моя, ты не будешь одалиской. Для начала ты станешь фавориткой, затем родишь повелителю наследника и займёшь место кадины, а в идеале — его законной жены,» — с необъяснимой злостью подумал про себя Паргалы. Действительно, упрямство этой женщины, да такое открытое, начинало его очень сильно раздражать. Раз слава слишком ударила в голову, пора опустить её с небес на землю. Но ещё больше его пожирало любопытство. Видимо, Махпаре чувствовала себя очень защищённой в этом дворце и за этой вуалью, скрывающей и её личность, и истинные эмоции. Повелитель велел ему не оказывать давления на танцовщицу, но, кажется, без этого не обойтись.
— Вы забываетесь, госпожа. Перед могуществом падишаха Османской империи, правителя всего мира, склонялись целые народы, ему покорялись города и страны. Неужели вы считаете, что по какой-то причине можете противиться его воле? Проявите благоразумие и благодарность. Но прежде чем вы выполните приказ повелителя и отправитесь в гарем, я должен убедиться, что лицо, которое вы так тщательно скрываете, не обезображено и не поражено какой-нибудь болезнью. Снимите вуаль.
Ибрагиму показалось, что в глазах танцовщицы промелькнул страх, но она тут же крикнула дрожащим от негодования голосом:
— Никто не имеет права требовать от мусульманки, чтобы она открыла лицо, никто, вы слышите?!
— Снимите вуаль, не то я сам это сделаю, — визирь шагнул вперед. Он сомневался, что Махпаре прячет лицо по причине какого-то уродства, просто ему хотелось быть первым и, возможно, единственным, кто увидит танцовщицу без маски. Пусть она достанется Сулейману, но зато именно он, Ибрагим, откроет её тайну. Это желание было настолько сильно, что визирь уже не мог остановиться.
Но ему не пришлось прибегать к силе. Махпаре в гневе сорвала вуаль и бросила под ноги Ибрагиму. Он ожидал чего угодно, но не того, что лицо танцовщицы покажется ему смутно знакомым. Визирю пришлось напрячься, чтобы вспомнить, когда и при каких обстоятельствах перед ним промелькнуло это лицо, потому что он видел его только раз в жизни. Примерно год назад, в такую же холодную ночь, как сегодня. Перед Ибрагимом была молодая танцовщица из портовой таверны, которую он выкупил за пятьсот акче в отместку какому-то зарвавшемуся хаму. До смерти перепуганная, но такая благодарная девочка в тоненьком платье. Девочка, которая обещала молиться за него Всевышнему.
— Ты?.. — только и смог растерянно произнести Ибрагим-паша.
Девушка ничего не ответила, но теперь он понял, почему в её глазах было столько пронзительного разочарования. Несомненно, она тоже узнала его, но если тогда его поступок вызвал у неё восхищение, то сегодняшнее его поведение... Он оборвал собственные мысли.
— Как твоё настоящее имя? — резко переходя на «ты», спросил визирь, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.
— Эдже, — ответила танцовщица, сознательно не добавив «паша» или «господин», но Ибрагим пропустил это мимо ушей.
Как ни странно, в этот момент он чувствовал, что его охватывает стыд. Нет, великому визирю, второму человеку в Османской империи, не пристало испытывать чувство стыда. Скорее, это было небольшое неудобство. Но если ещё несколько минут назад он был готов, если потребуется, хоть за волосы притащить упрямую танцовщицу в Топкапы и бросить в ноги султану, то теперь Ибрагим уже не мог с той же самой бесцеремонностью принуждать её.
— Даю тебе несколько дней на размышление. Я вернусь за ответом, — сквозь зубы произнёс великий визирь и покинул комнату так же стремительно, как и появился в ней.
На следующее утро Эдже первым делом отправила Мустафу к Менахему, а через несколько часов явился и он сам, не слишком довольный.
— Что за спешка? Я не могу бегать сюда по каждому твоему желанию, так никакую секретность не сохранишь, — ворчал он.
— Расскажи всё, что знаешь о великом визире Ибрагиме-паше.
— Мне о нём известно не больше, чем всем остальным. Моё правило: я не слишком интересуюсь политикой, пока политика не начинает интересоваться мной, — захихикал Менахем, но увидев нетерпеливый и раздражённый взгляд Махпаре, посерьёзнел и продолжил. — Слывёт человеком горделивым, своенравным и заносчивым, но при этом умён и дальновиден, хороший стратег. Он раб по происхождению, но очень продвинулся по службе и нажил огромное богатство. Падишах не только доверил ему главную государственную должность, но и женил на своей сестре, прекрасной Хатидже-султан. А почему ты, собственно, спрашиваешь?
«Женил его на своей сестре, прекрасной Хатидже-султан,» — эхом прозвучали в голове у Эдже слова Менахема, но она взяла себя в руки и рассказала компаньону о том, с каким предложением, а точнее — требованием, явился к ней накануне великий визирь. Разумеется, она ни словом не упомянула о том, что они были знакомы и что Ибрагим-паша видел её лицо.
— Ну что ж, твоя слава дошла до самого падишаха, разве не к этому мы стремились? — бормотал Менахем, поглаживая свою белую бороду. — Да только мне теперь придётся прикрыть лавочку, а тебе — отправиться в гарем. И не смотри на меня так — великий визирь прав, не подчиниться ты не можешь. Но взгляни на это с другой стороны: судьба дает тебе возможность приблизиться к султану. Он уже заинтересован тобой, ухватись за это, стань значимой фигурой в гареме, начни жизнь, полную почестей, роскоши и богатства, — тут он обратил внимание на гневное лицо Махпаре и осёкся. — Впрочем, если визирь дал тебе время подумать, то воспользуйся этим, всё зависит только от тебя.
Менахем ушёл, а Эдже осталась наедине со своими мыслями. Она не могла поверить, что тот человек, которого она обожествляла всё это время за смелость и доброту, о встрече с которым тайно грезила, явился к ней в обличье уже не спасителя, а демона, который хотел отобрать её свободу.
