Танец на краю пропасти

      Быстро собрав самое необходимое, поздним вечером Эдже выехала в Эдирне. Менахем не одобрил эту идею, но девушка чувствовала, что это единственное правильное решение, что ей как никогда необходимо увидеть сестру. Она не знала, чего ожидать от настырного визиря, но его тон ясно дал понять, что он не остановится ни перед чем. В любой момент могла приехать стража и насильно отвезти её во дворец. Тем не менее, паша дал ей время подумать, и девушка рассчитывала на его честное слово — ведь когда-то он доказал, что может поступить благородно.       По пути в Эдирне танцовщица не могла думать ни о ком другом — все её мысли занимал мужчина, которого она уже не могла называть Тео, потому что те тёплые чувства, которые она испытывала к человеку с таким именем, никак не вязались с его поведением во время их последней встречи. Скорее всего, он просто скрывался под этим выдуманным псевдонимом, и Тео из него такой же, как из неё — Махпаре. Нет, теперь он для неё — Ибрагим-паша, великий визирь Османской империи, правая рука султана и... его зять. От последнего обстоятельства девушке было особенно неприятно. Однако Эдже старалась побороть разочарование и обиду и поразмыслить о том, что же ей предпринять дальше. Ясно было одно — она должна сделать всё возможное, чтобы не попасть в гарем. Бежать? Это подставит под удар Менахема, чего Эдже не хотела допустить из чувства благодарности к нему, да и Мелек... Бежать с Мелек ещё более безумно, они это уже проходили, даже деньги не обеспечат им полной безопасности. Ждать, пока за ней явятся, чтобы доставить к султану? Положение казалось безвыходным.       Немного успокоиться она смогла только обняв сестру. Они сидели в маленькой комнате с камином, отведённой для встреч, Мелек без умолку смеялась и рассказывала о занятиях, о своих подругах, о играх и учителях, а Эдже старалась слушать и вникать, улыбаясь через силу. В конце концов, девочка устала и, положив голову на колени сестры, начала медленно погружаться в сон. Эдже гладила сестрёнку по волосам и чувствовала, что её тоже охватывает сладкая дремота.       — Давай найдём Каана, — донёсся до неё сонный голос Мелек.       — Что ты такое говоришь?       — Ну, Каана, нашего брата. Помнишь, мама про него рассказывала, он служит моряком... — бедная девочка никогда не видела старшего брата, а он, наверное, даже и не подозревал о её существовании. Каан ушел в море десять лет назад, ещё до рождения Мелек. Даже старшая сестра с трудом могла себе представить, в какого мужчину он превратился, как выглядит, каким он стал. Конечно, если он вообще жив.       — Каан очень давно пропал, Мелек, скорее всего, его уже нет в живых, — устало произнесла Эдже. У нее не было ни сил, ни желания врать малышке.       — Откуда ты знаешь? А вдруг мы его отыщем и будем жить все вместе — ты, я и наш старший брат? Он будет заботиться о нас... — и на этих словах девочка уснула.       Эти странные слова запали в душу Эдже. Вернувшись в Стамбул, она обратилась к Менахему, потому что больше было не к кому, но его связей могло хватить, чтобы попытаться найти Каана. Эдже знала только год, в котором он поступил на морскую службу, и название его первого корабля — «Звезда Востока». Менахем, конечно, запросил немалую сумму за свои услуги и был настроен скептически. Да и сама Эдже не верила, что её брат жив, но если вскоре по милости султана и его визиря ей придётся расстаться с сестрой, то попытка найти Каана — это было лучшее, что она могла сделать для Мелек.

***

      По дороге ко дворцу Махпаре великий визирь раздумывал над стратегией разговора. Прошлый раз девушке удалось застать его врасплох, но к этой встрече он подготовился особенно тщательно, потому что отступать было некуда — Сулейман уже был пленён этими плавными движениями, гибкими ногами, изобретательными, волнующими танцами, самим ореолом таинственности, окружавшим эту женщину. Поначалу султан проявил редкостное для него терпение, но потом поинтересовался, когда узрит танец Махпаре, предназначающийся лично ему. Это был сигнал, что оттягивать встречу уже нельзя. Прошло больше недели с их разговора начистоту, но Ибрагим откладывал визит в её дворец и делал это не только потому, что был завален государственными делами. Он злился на себя не только за то, что дал Махпаре время на размышление, а за то, что дал его так много. Конечно, она попробует выкрутиться, но от великого визиря, человека, наделенного почти всеобъемлющей властью, ей не уйти.       Немногословный слуга сразу же провёл пашу в покои госпожи, где царил полумрак, а самым ярким источником света был огонь в камине. Хозяйка комнаты стояла спиной к двери, снова одетая в просторный плащ, но на этот раз из дорогой золотой ткани, которая неярко переливалась в свете от огня. Как только двери за визирем закрылись и стихли шаги Мустафы, плащ упал на пол. Ибрагиму в первый момент показалось, что танцовщица обнажена по пояс. Её волосы прикрывали спину до талии и казалось, что на девушке нет ничего, кроме длинной чёрной юбки наподобие той, в которой она танцевала свой прекрасный танец с саблями. Но Махпаре обернулась, и Ибрагим с облегчением увидел, что её грудь всё-таки прикрыта маленьким лифом с нашитыми золотыми монетками и тонкими цепочками, спускающимися на живот. Такие же цепочки поддерживали лиф на плечах и переходили на спину, поэтому Паргалы сначала их не заметил. Лицо девушки было непривычно открыто и выражение на нём было самое решительное, но не возмущённое и оскорблённое, как в прошлый раз, а с хитринкой, как у кошки. Такой Ибрагим её ещё не видел и понял, что сегодня должен быть осторожен как никогда.       — Время истекло, я пришёл за ответом, — он решил сразу показать, кто здесь устанавливает правила игры. — Итак, согласна ли ты по-хорошему отправиться в гарем султана Сулеймана и сделать всё, что от тебя там потребуется?       — Мой ответ неизменен, паша. Я не согласна и никогда не пойду на это добровольно, — ответила Эдже, с вызовом и одновременно каким-то странным лукавством глядя в глаза великому визирю.       — Что ж, я думал, ты благоразумнее. Вчерашняя танцовщица из смрадной портовой таверны могла бы приблизиться к падишаху и завоевать его сердце, но, видимо, ей на это не хватает ума и дальновидности. Как бы то ни было, для повелителя не существует слова «нет». Аллах свидетель, я пытался устроить дело полюбовно, но ты сама вынуждаешь меня применить силу. Видимо, ты чувствуешь себя королевой в этом «театре искусства» и наивно полагаешь, что здесь тебе никто не указ. Так вот, завтра я прикажу закрыть это заведение, а тебя — выбросить на улицу.       — Вы уже один раз нарушили божеский закон, когда заставили меня открыть лицо, а теперь топчете закон человеческий, грозя лишить меня дела и заработка в угоду своим желаниям. Знайте, что я обращусь к судье.       — Отличная мысль, попробуй, и ты первая подвергнешься осуждению, а, возможно, и жестокому публичному наказанию, потому что каждый кадий подтвердит, что твоя деятельность — это харам! — расхохотался Ибрагим натянутым, злым смехом.       С каждой минутой он чувствовал, что его всё сильнее охватывает раздражение, к которому против его воли примешивалось возбуждение. Он не помнил, когда последний раз оставался наедине с женщиной, которая не была бы его женой или безликой служанкой, вошедшей на несколько минут, чтобы исполнить приказание. Эдже было далеко до красоты Хатидже-султан, его единственной госпожи и повелительницы, но она обладала другим достоинством — умела околдовать мужчину, даже падишах не стал исключением. Но, не желая поддаваться этим чарам, великий визирь продолжал:       — Позор публичной кары покроет не только тебя, но и человека, который вывел тебя «из грязи в князи». Ты же не хочешь таким образом отплатить за доброту этому старому иудею? А ведь я и на него могу найти управу, — Эдже ничего не отвечала, и паша прибег к своему самому сильному козырю. — Впрочем, ты не настолько ему необходима, как тебе кажется. Он кое-что порассказал о таинственной Махпаре, которую сам же и сотворил. Думаешь, я не знаю, где ты прячешь свою сестру? Одного моего слова будет достаточно, чтобы забрать её из Эдирне и увести туда, где ты её никогда не отыщешь. Так что же, будешь дальше сопротивляться или проявишь здравомыслие?       По выражению лица танцовщицы Ибрагим понял, что его слова не возымели того действия, на которое он рассчитывал. Возможно, ошибка крылась в том, что он дал слишком много времени на размышления, и Эдже могла просчитать некоторые его шаги. Но визирю не хотелось верить, что она настолько убеждена в преданности Менахема. Хоть Ибрагиму-паше и удалось быстро установить, кто является покровителем Махпаре, вовсе не старый ювелир раскрыл ему секрет местонахождения Мелек. После первого посещения «дворца искусства» Ибрагим сразу же приказал установить за ним слежку, и от его шпионов не укрылась поездка Махпаре в женскую школу в Эдирне. Визирь же, в свою очередь, вспомнил, что в ночь их знакомства, с Эдже была ещё одна девочка, совсем маленькая, скорее всего, сестра. И это было именно то слабое место, на которое он собирался надавить, если бы строптивая танцовщица не оставила ему выбора.       — Султан Сулейман — очень счастливый человек, раз у него есть такие верные слуги, как вы, паша, — наконец, произнесла Эдже, глядя визирю в глаза. — Ваша настойчивость поражает. Вы с таким упорством преследуете меня, как будто на бедной танцовщице свет клином сошёлся, и не для султана, а лично для вас... А может быть, великий визирь желает, чтобы я станцевала только для него одного?       С этими словами девушка подошла к постели и взяла лежащий в складках покрывала предмет — это был бубен. Подняв его над головой и наигрывая неспешными двойными ударами тягучий ритм, она медленно начала свой танец. Ибрагим-паша застыл посреди комнаты, как соляной столб, и безотрывно смотрел на Махпаре, на монетки, которые шевелились и позвякивали на её груди при каждом движении. Разум кричал, что нужно прекратить это, но он хотел смотреть дальше. Бёдра танцовщицы совершали медленное, гипнотизирующее движение, покачиваясь из стороны в сторону как голова кобры, введённой в транс дудочкой заклинателя. Иногда девушка отходила чуть дальше, чтобы визирь мог рассмотреть её всю, но потом снова приближалась — гораздо ближе, чем позволяли приличия. Паша чувствовал, как примитивный шаманский ритм, отбиваемый бубном, взывает к его вечным мужским инстинктам. Женщина, на которую он при других обстоятельствах и не взглянул, сейчас становилась самой соблазнительной и желанной, и только отдалённая мысль о жене да о возможном гневе султана удерживала пашу от совершения какого-нибудь безумства.       А Махпаре тем временем чуть ускорилась и кружила около мужчины, как хищник вокруг жертвы, всё сужая кольцо. В какой-то момент она отложила бубен и задействовала руки: обходя Ибрагима, она касалась то его груди, то плеч, а иногда и живота лёгкими, но ощутимыми движениями. Визирь, который по-прежнему стоял неподвижно, был готов поклясться, что она гладит его. Длинные чёрные волосы Махпаре хлестнули его по лицу, казалось, ещё мгновение — и она обовьется вокруг Ибрагима, как ядовитый плющ. Её лицо, с одной стороны, ничем особо не выдающееся, но с другой — притягательное как никакое другое, было совсем близко, а танец уже откровенно начинал переходить в ласки, нарушая все границы дозволенного.       Хоть великий визирь, несмотря на наложенные браком ограничения, был падок на женскую красоту и очарование, он всё ещё полагал, что из них двоих именно он хищник, а Эдже — жертва. Закрыв на секунду глаза, чтобы не видеть перед собой кружащуюся как вихрь танцовщицу, он успел произнести:       — Довольно, прекрати это пре... — и почувствовал, как его губы обжёг поцелуй.       Схватив Махпаре за предплечья, он резко отстранил её и рявкнул вне себя от дерзости этой девушки:       — Ты обезумела! Не играй с огнём, потому что я легко могу превратить твою жизнь в ад!       — Не пугай меня адом, паша, однажды я там уже побывала, — ответила Махпаре и снова потянулась к его губам, но прежде, чем она успела это сделать, Ибрагим сам набросился на неё.       Уставший от бесконечной выдержки на службе и в собственном доме, слишком любивший красоту и авантюры, паша чувствовал не только дикое желание, но и стремление подчинить себе эту строптивую женщину. И готов был поклясться, что она тоже в шаге от того, чтобы подчиниться. От одного мощного рывка тонкие цепочки лопнули, и монетки, ударившись о пол, со звоном разлетелись по всей комнате. Ибрагим повалил танцовщицу на кровать, придавив её сверху. Он ожидал, что она будет извиваться, как змея, но девушка обхватила руками шею Паргалы и притянула его лицо к своему, а затем прижалась к мужчине всем телом, словно хотела, чтобы они стали одним целым. Этот сумасшедший танец перешел в горизонтальную плоскость...

***

      Эдже проснулась первой, когда за окном уже забрезжил серый рассвет пасмурного дня. Она лежала, не шевелясь, и рассматривала умиротворённое лицо спящего Ибрагима, но через несколько минут и он открыл глаза, словно почувствовав на себе её взгляд. Какое-то время они в тишине смотрели друг на друга. Эдже боялась словом или вздохом разрушить хрупкое мгновение, хотя испытывала непреодолимое желание погладить по щеке своего любимого («любимый!» — с каким наслаждением она назвала его этим именем в мыслях). Но когда девушка уже была готова протянуть ладонь, Ибрагим произнёс ледяным тоном:       — Собирайся, сегодня вечером ты отправишься во дворец.       Эдже села на кровати и отвернулась к окну: ни к чему было визирю видеть её лицо в этот момент. Она не знала, чего ей хочется больше: разрыдаться или ударить его изо всех сил — ей, которая за всю свою жизнь не причинила вреда живому существу. Но, кажется, великий визирь Ибрагим-паша был изваян из камня, а камни не знают жалости. Слёзы ярости кипели на глазах Эдже, но она невероятным усилием сдержала их. Ей снова предстояло надеть маску — маску холодного безразличия и уничижительной язвительности.       — Интересно, что скажет султан, когда поймёт, что преданный слуга Ибрагим-паша посылает ему на ложе подпорченный «товар»? — сказала она, оборачиваясь к мужчине.       — Что это значит? — нахмурившись, спросил Ибрагим. Тон Махпаре ему не понравился.       — Это значит, что до сегодняшней ночи я была девственницей, — произнесла она, смакуя каждое слово.       Паргалы похолодел. Хотя ночью он, околдованный этой женщиной, почти потерял возможность трезво мыслить, некоторые странности поведения Эдже в постели не могли не броситься ему в глаза. Его удивила её неопытность, податливость, временами смущение, которое никак не вязалось с тем соблазнительным танцем, который на время лишил его рассудка. Она позволяла ему всё и отдавалась так, как могла это делать только страстно влюблённая женщина, готовая на что угодно ради своего возлюбленного. У Ибрагима в голове не укладывалось, что девушка, способная так танцевать и так искушать, была невинной.       — Этого не может быть... — пробормотал он, присаживаясь на постели.       — И, тем не менее, это правда! Каково будет повелителю узнать, что его великий визирь, которому было поручено добыть для него вожделенную гурию, «жемчужину гарема», очень сильно превысил свои полномочия? — в голосе Махпаре слышалось торжество. — Или визирь возомнил, что ему можно украсть мёд наслаждения у самого султана?       — Он не поверит ни одному твоему слову. Не забывай, что я купил тебя за пятьсот акче у хозяина борделя!       — А ваша жена, Хатидже-султан, тоже не поверит? — продолжала Эдже всё тем же вызывающим, ядовитым тоном. — Ей-то будет особенно приятно узнать, за сколько и где вы купили себе любовницу. А четыре свидетеля вашей неверности найдутся легко — мои слуги с радостью подтвердят, что вы провели здесь ночь.       Ибрагим вскочил с постели, сгрёб в охапку свою одежду, разбросанную по полу, и принялся спешно одеваться.       — Будь проклят тот день, когда я тебя встретил! — крикнул он в бешенстве. — Лучше бы ты досталась тому похотливому купцу!       — Быть может, я — та кара, что Аллах послал в наказание за ваши грехи, Ибрагим-паша, — усмехнулась танцовщица.       Паргалы вылетел из комнаты, провожаемый злым смехом Эдже. Когда шаги за дверью стихли, девушка обняла двумя руками подушку, ещё хранившую запах его волос, и вжалась в неё лицом. Жертва не помогла. Действительно, зачем паше любовь какой-то танцовщицы, когда у него есть любовь султанши. Эдже оставалось только надеяться, что он бросит свою безумную затею и оставит её в покое.