Танец на краю пропасти

      Новая комната Эдже была ещё лучше предыдущей, которую она занимала во дворце Менахема. Два больших высоких окна со ставнями выходили во внутренний двор, из них можно было увидеть кусочек сада, простиравшегося на огромную территорию. Камин и наличники окон были выложены великолепной изразцовой плиткой. Из мебели в комнате находился тапчан со множеством парчовых и бархатных подушек, небольшой обеденный стол и столик для туалетных принадлежностей, а также шкаф с резными дверцами, встроенный в стену. У входа примостились три сундука: два больших — с одеждой и драгоценностями, привезёнными из предыдущего жилища, и маленький — с главными «сокровищами» Эдже. Благородный серо-синий цвет стен действовал на девушку успокаивающе. Подойдя к окну, она увидела, как из сада ко дворцу тянется вереница наложниц в разноцветных одеждах. Во главе процессии шли две калфы. «Скоро и мне предстоит присоединиться к этим женщинам,» — с грустью подумала танцовщица.       Первые два дня её никто не беспокоил. Две молоденькие джарие, которых прислали в качестве прислуги, приносили еду и напитки прямо в комнату. Услужливые девушки старались допытаться, как они могут угодить новой госпоже — не из доброжелательности, а потому, что рассчитывали улучшить своё положение в гареме, став полезными для этой странной новой фаворитки. Но «госпожа» совершенно не привыкла к такому обращению и к тому, чтобы вокруг неё вились слуги, и никаких особых пожеланий не имела. Поэтому она просто отсылала девушек, пусть и не хотела показаться им слишком неприветливой и высокомерной. Эдже выходила только для того, чтобы посетить хамам. В первый день ей нанесла визит хазнедар гарема Дайе-хатун, строгая и немногословная женщина, которая не только контролировала исполнение приказов султана, но и хотела лично увидеть новую обитательницу покоев для фавориток. Дайе-хатун сопровождала унгер-калфа Нигяр, задачей которой было объяснить Махпаре основные гаремные правила и общий распорядок. От проницательного взгляда этой девушки Эдже было немного не по себе. Но Дайе и Нигяр не задавали лишних вопросов и, выполнив свою миссию, удалились.       Нигяр-калфа явилась утром третьего дня и сообщила, что сегодня Махпаре будет танцевать для повелителя. Что ж, этот неизбежный момент настал. По приезде во дворец Эдже без конца размышляла о том, как держать себя дальше, какую линию поведения избрать. Ибрагим-паша уверял её в том, что султан очарован танцами Махпаре и ничего для неё не пожалеет — конечно, если она будет очаровательной и послушной. Менахем советовал своей теперь уже бывшей компаньонке использовать все возможности, чтобы добиться высокого положения в гареме. Он всерьёз полагал, что у девушки есть шансы приблизиться к падишаху и даже стать матерью его наследника, если она откажется от своих надуманных принципов и будет вести себя более гибко, дальновидно и дипломатично. Но Эдже всё это было глубоко противно. Ей претило положение наложницы. Танцевать плохо она не умела, но ей не хотелось быть излишне соблазнительной и оказаться на ложе повелителя. Ведь кроме танцев он мог пожелать чего угодно и, что хуже всего, получить это.

***

      К основному залу, в котором уже расположился повелитель в ожидании выступления таинственной танцовщицы, примыкала небольшая подсобка со специальным входом, отделявшаяся только бархатным занавесом в дверном проёме. Именно там в обществе служанок находилась Махпаре, готовившаяся к появлению перед падишахом. Никогда в жизни девушка не испытывала такого волнения перед выступлением. Стараясь остаться незамеченной, она слегка отвела в сторону ширму и обвела взглядом зал.       Освещение не было слишком ярким и создавало приятную атмосферу. Девушки из гарема, игравшие на музыкальных инструментах, расположились вдоль одной из стен, а у противоположной стоял роскошный диван султана. Его самого тоже было хорошо видно. Махпаре из своего укрытия рассматривала довольно молодого, широкоплечего, подтянутого мужчину с короткой густой бородой. На первый взгляд он не производил впечатление того кровожадно-похотливого тирана, чей образ нарисовал в её воображении великий визирь. Необыкновенные голубые глаза Сулеймана имели доброе и приятное выражение, но не по годам резкие морщины вокруг них, а также на лбу султана, свидетельствовали о том, что благодушие очень быстро может смениться гневом. Эдже подумалось, что он умеет и карать, и миловать, как и положено истинному монарху.       Но вот двери распахнулись, и комнату пересёк никто иной, как великий визирь, собственной персоной. От Нигяр-калфы Эдже слышала, что в священный сераль могут входить исключительно султан и слуги-евнухи, но её изумило не только само присутствие Ибрагима-паши в этом месте. Он присел не где-нибудь, а рядом с повелителем, и начал что-то торопливо ему рассказывать, вероятно, извинялся или оправдывался за прибытие с опозданием. Сулейман с благосклонностью выслушал его, а затем они начали оживлённый разговор, часто прерываемый громким смехом повелителя и более сдержанным Ибрагима.       Эдже казалось, что её волнение уже достигло предела, но при появлении великого визиря танцовщицу просто затрясло. Она совершенно не была готова к тому, что увидит его здесь. Да и их веселая, дружеская беседа с падишахом ясно свидетельствовала о том, что никакая смертельная опасность и сметающий всех и вся на своем пути гнев Сулеймана Ибрагиму вовсе не угрожают. Разве что султан вновь обратил на него свою милость после того, как Махпаре стараниями Ибрагима прибыла во дворец. Они даже выглядели в эту минуту не как господин и слуга, а как два приятеля, которые собрались, чтобы приятно провести время, наслаждаясь её танцами. Ибрагим-паша бросил мимолётный взгляд на занавес, за которым стояла девушка, словно ждал, когда же появится с таким трудом добытый им «трофей» и оправдает все его чаяния. Вряд ли кто-либо другой мог бы позволить себе столько самодовольства и свободы в манерах рядом с падишахом. Махпаре впилась глазами в великого визиря. Он оказался лишь коварным притворщиком, ради которого она без раздумий пожертвовала своей свободой.       Страх исчез — он сменился яростью. Как раз в этот момент Сулейман, по-видимому, устав ждать и решив, что пора начать представление, дал знак, и девушки заиграли приятную восточную мелодию. Эта музыка была лёгкой, утончённой и сильно отличалась от той, под которую Махпаре танцевала в своём дворце: здесь доминировали струнные инструменты, а там — ударные и духовые, что сообщало публике более чувственный настрой. Но выбирать не приходилось, на репетиции тоже времени не было. Падишах и его визирь обратили свои взоры на занавес.       Танцовщица появилась стремительно, как летящая стрела, но движения её босых ног, скрытых в складках длинной струящейся юбки, были легки, как крылья бабочки. На сей раз не было ни прелюдии, ни театрализованного вступления — завораживающий танец для падишаха начался с первой же секунды. Бёдра танцовщицы мелко подрагивали при каждом шаге, а живот совершал более резкие и заметные глазу движения, которые заставляли подниматься и опускаться грудь, а та, в свою очередь, передавала импульс гибким плечам и изящным запястьям девушки. Совершив небольшой круг по залу, танцовщица остановилась напротив падишаха, в нескольких шагах от его дивана, и замерла в соблазнительной позе, чтобы он мог чуть лучше рассмотреть её и оценить сам образ. То, что на первый взгляд выглядело как полноценная юбка, оказалось чистой импровизацией — это был большой кусок полупрозрачного шифона, переливавшегося оттенками синего, голубого, серого и бледно-розового, спереди и сзади прикреплённый к роскошному серебряному поясу таким образом, чтобы по бокам в складках материала можно было увидеть изгибы бёдер танцовщицы. С набедренным поясом гармонировал затейливо сшитый и украшенный множеством блестящих камней лиф, который выглядел очень ненадёжно в динамичном танце — он хоть и прикрывал грудь, но в то же время оставлял её почти открытой. Живот девушки был полностью обнажён, не было на ней и лишних украшений — только браслет, обхватывающий предплечье правой руки. Костюм открывал очень многое, но при этом как будто давал надежду, что можно увидеть ещё больше. А вот лицо, как обычно, было скрыто вуалью дымчато-серого цвета, которая крепилась к заколке на распущенных волосах танцовщицы.       Но пауза длилась всего несколько секунд — ровно столько, сколько было необходимо мужчинам, чтобы выдохнуть и снова замереть на вдохе. Не сходя с одного места, Махпаре двигалась вся — танцевали её плечи, грудь, ноги от бёдер по щиколотки. Но всё внимание приковал к себе живот, это средоточие смыслов восточного танца. Казалось, он двигался одновременно во всех плоскостях — он пульсировал, бился, дрожал, манил. Закрутившись на месте, девушка вдруг выпрямилась, как пружина, и сделала несколько круговых движений головой, взметнув роскошными волосами. Её движения то были резкими и чёткими, то покато перетекали из одного в другое. От этого вида кровь начинала закипать в венах, а сердце ускорялось.       Кратко излагая главные правила гарема, Нигяр-калфа несколько раз особо подчёркивала — нельзя смотреть в глаза повелителю, это может расцениваться как дерзость, за которую положено наказание. Но Махпаре с самого начала нарушила это правило и не пожалела. Сам султан смотрел на неё, не отрываясь, они были будто скованы одной цепью. Иногда танцовщица хотела метнуть полный ненависти и обиды, испепеляющий взгляд на великого визиря, но это было невозможно. Она ни малейшим движением не должна была показать, что для неё в этой комнате существует ещё один мужчина, хотя кожей чувствовала, как он пожирает её глазами. «Самая большая радость женщины — танцевать для любимого,» — вдруг вспыхнули в голове слова матери. Но даже такие чувственные танцы не смогли растопить жестокое сердце Ибрагима-паши. Что ж, теперь они будут предназначаться исключительно для падишаха — разве не к этому стремился великий визирь?       Паргалы не верил собственным глазам, смотрел и не мог насмотреться. Махпаре тоже умела сменить личину, пожалуй, не хуже, чем он сам. Где была та робкая девочка, которая трепетала перед ним, дрожала в его объятиях, которая ради мнимого спасения его жизни без длительных раздумий пожертвовала своей свободой? Нет, здесь, в этой комнате, была властная, соблазнительная, смелая и дерзкая женщина, перед чарами которой бессилен даже падишах. Повелитель не отводил восхищённого взгляда от Махпаре, и она отвечала ему тем же. Паргалы внезапно почувствовал себя пустым местом, воздухом, предметом мебели, который не заметят, пока о него не споткнутся. По тому, как были изогнуты уголки глаз Махпаре, визирь понял, что под вуалью скрывается улыбка. Она улыбалась Сулейману, а его губы, в свою очередь, растянулись в сладкой ухмылке удовольствия. Ибрагим ощутил непреодолимое желание встать и немедленно выйти. Но он не мог это сделать из-за Сулеймана... и из-за самой Махпаре. Оставалось только сидеть и смотреть, как она танцует не для него.       Девушка тем временем повернулась вполоборота к правителю и продолжила танцевать одним бедром — то выгибая его в сторону Сулеймана, то отводя назад, как будто спрашивая разрешения, можно ли ей приблизиться. Руки Махпаре повторяли тот же призывный жест, а глаза смеялись поверх вуали. Падишах с улыбкой на устах легко кивнул головой, приглашая танцовщицу подойти ближе. С кошачьей грацией сократив расстояние и сделав ещё несколько легких па, Махпаре взяла с пола специально приготовленный для неё серебряный кувшин с водой, слегка отклонилась назад и тонкой струйкой начала лить воду себе на живот, ни на мгновение не прекращая совершать им соблазнительные волнообразные движения. Даже девушки-музыкантши оторвали глаза от струн и уставились на танцовщицу — такого в гареме они ещё не видели.       У Ибрагима пересохло во рту. Всё тело пронзило острое желание повторить то, о чём он жалел и предпочитал навсегда забыть. Султан сидел как зачарованный и наблюдал за каплями, стекающими по животу танцовщицы, а рядом его великий визирь хотел только одного — прервать этот проклятый танец, набросить на эту женщину какое-нибудь покрывало, укрыть её от глаз падишаха и от всего света, увезти чёрт знает куда, спрятать и стереть из своей памяти, но чтобы при этом она не досталась никому другому. Паргалы внезапно со страхом подумал, что Сулейман может заметить его перекошенное от бессильной злости и ревности лицо, но тот был слишком поглощён танцем. Ибрагим несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. В этот момент его бесило всё: околдованный султан с остекленевшими глазами, ни на миг не прекращающая двигаться Махпаре, его собственное поведение, плохо поддающееся контролю. Даже музыка казалась режущим слух воем без намёка на гармонию. Кто-то должен был прервать эту пытку.       Сделал это сам главный зритель. На пол перед девушкой плавно упал знак благосклонности повелителя — тот самый пурпурный платок, которого жаждали так многие и которого она так боялась.