Танец на краю пропасти

      Танцовщица почти не помнила, как добралась до своей комнаты, сжимая в руке пурпурный шёлковый платок повелителя. Одна из её джарие куда-то подевалась и вернулась вместе с суетливым евнухом, который говорил так быстро и невнятно, что Эдже едва улавливала смысл его слов. Евнух, которого звали Сюмбюль-ага, приказал одной служанке срочно подготовить хамам, а со второй отправился за нарядами и украшениями. Затем явилась Дайе-хатун. В её суровом взгляде читалось явное неодобрение и подозрительность. За долгие годы в гареме она повидала всякое и знала, что мало кому удавалось так быстро добиться приглашения в покои падишаха. Опытная хазнедар видела перед собой перепуганную девчонку, едва сдерживающуюся, чтобы не разреветься, и в глубине души недоумевала, что особенного нашёл в ней султан. Но раз такова была его воля, то задачей хазнедар и прочих гаремных слуг было подготовить девушку к её миссии, стерев слёзы отчаяния и нарисовав улыбку искренней радости на лице несчастной. Монотонным и бесцветным голосом Дайе-хатун принялась объяснять, как можно и как нельзя вести себя наедине с падишахом, что требуется от наложницы, как смотреть, как говорить... Оказавшись в хамаме, Эдже наконец-то дала волю слезам. По возвращении она застала в своих покоях Сюмбюля-агу и три великолепных платья, одно краше другого. Безучастно ткнув пальцем в первое попавшееся, девушка позволила нарядить себя, словно куклу, уложить волосы в причёску, застегнуть на своей шее тяжёлое колье... Затем была череда коридоров, и вот она перед массивными резными дверями, ведущими в покои повелителя.       Следуя указаниям строгой хазнедар, Эдже опустилась на колени и смотрела в пол, пока не услышала мягкий, подавляемый ворсистым ковром, звук приближающихся шагов и не увидела перед собой длинные полы кафтана падишаха. Следовало поцеловать край его одежды и ждать, когда султан позволит подняться. Девушка почувствовала через вуаль лёгкое прикосновение к своей щеке и встала. Сердце Эдже било словно колокол, и хотя направленный на неё взгляд Сулеймана светился добротой, это ничуть не придавало отваги. Падишах расстегнул заколку, отвёл вуаль с лица танцовщицы и с дружелюбной улыбкой на губах несколько секунд рассматривал лицо гостьи.       — Приветствую тебя в моём дворце, великолепная и таинственная Махпаре, — произнёс он. — Пойдём, я приглашаю тебя разделить со мной...       Девушка в ужасе бросила взгляд на роскошное ложе в глубине комнаты, но султан указывал вовсе не на него, а на стол, заставленный изысканными кушаньями на позолоченных блюдах.       — Трапезу, — закончил Сулейман и, заметив немалое замешательство Махпаре, добавил со смехом. — Ты, видимо, рассчитывала на что-то другое?       — Меня предупреждали о том, что может здесь ожидать, повелитель, — смущённо пробормотала та, краснея до ушей, но в то же время чувствуя огромное облегчение.       Султана удивило и при этом позабавило стеснение Махпаре. Откинув назад полы кафтана, он присел за столом и ещё раз пригласил девушку присоединиться к ужину. Она не заставила себя долго ждать, хотя сложная сервировка стола и обилие невиданных яств привела её в ещё большее замешательство. Эдже не могла поверить, что будет есть за одним столом с правителем Османской империи. А тот сидел совсем рядом — достаточно руку протянуть. Даже когда она танцевала для повелителя и непрерывно смотрела ему в глаза, всё равно казалось, что он находится где-то далеко. Но теперь они были совсем одни в этих огромных, поражающих своим великолепием покоях, поэтому близость мужчины чувствовалась особенно остро.       — Да, в самом деле, обычно если какая-то наложница меня заинтересует, то я предпочитаю знакомиться с ней уже после того, как узнаю её... с определённой стороны, — продолжал Сулейман совершенно будничным тоном. — Но ты для меня важный гость, и я старался дать почувствовать это с самого твоего прибытия в мой гарем. Надеюсь, тебе пришлась по душе комната, в которой тебя разместили?       — Благодарю, повелитель, покои мне очень нравятся, я ни в чём не нуждаюсь, — почтительно ответила Эдже, глядя, как султан с аппетитом отправляет в рот кусочки не известного ей блюда.       — Наверное, ты задаёшься вопросом, как и почему попала сюда. Всё очень просто: твоё искусство очаровало меня, Махпаре. Думаю, все твои поклонники согласятся со мной: кто увидел танцы таинственной Махпаре, будет грезить о том, чтобы впредь наслаждаться ими единолично. Этим и объясняется та настойчивость, которую подогревали в равной степени твой талант и моё любопытство. О тебе ходят невероятные слухи. Скажи, правда ли, что ты родилась в Марокко, но успела объехать весь Восток, чтобы постичь науку танца?       — Увы, повелитель, я родилась недалеко от Стамбула и никогда не выезжала дальше столицы, не говоря уже о других странах.       — Что ж, это похоже на правду, ты слишком молода, чтобы столько успеть. Поговаривают также, что персидский шах обещал тебе целое состояние, если ты согласишься стать его наложницей?       — Эти слухи сильно преувеличены, — скромно ответила девушка.       — Вот как? Ну а что же тот французский дофин, который был настолько очарован твоими танцами, что хотел выкрасть тебя, увезти на к себе родину, заставить отречься от веры и сделать своей законной женой?       Тут Эдже не смогла удержаться и фыркнула от смеха. Она и понятия не имела, что Менахем распускает о ней такие нелепые байки, а самое удивительное было то, что они достигли даже ушей падишаха.       — Теперь я окончательно заинтригован! — с улыбкой воскликнул Сулейман. — Так расскажи же свою правдивую историю, мне не терпится её узнать.       Эдже внимательно посмотрела на султана. Наверняка он ожидает, что она развеет преувеличенные легенды, но взамен предложит новые, не менее поразительные и волнующие. Как прав был Менахем, когда утверждал, что недоступность и тайна — это ценный товар, так многие купились на это! А если она расскажет правду, какой простой и убогой она бы ни была, то чары Махпаре рассеются, Сулейман потеряет к ней интерес и, возможно, не будет её больше неволить... И девушка неторопливо поведала о том, как она, дочь простого деревенского портного, отказалась выйти замуж, и по вине несостоявшегося жениха они с сестрой осиротели, потеряли дом, были отвергнуты родственниками, как скитались по Стамбулу, как ей пришлось танцами зарабатывать себе на жизнь. Когда Эдже рассказывала о родителях, на её глазах выступили слёзы. Сулейман был первым человеком, с которым она говорила о своей трагедии, даже с Менахемом никогда не затрагивала эту тему, да и с Мелек тоже — ей хотелось, чтобы рана в сердце ребёнка поскорее затянулась. Но сейчас, когда чаша эмоций переполнилась, девушке захотелось выговориться. И лишь одно она обходила особенно старательно — своё знакомство с Ибрагимом. Несмотря ни на что, Эдже не могла позволить, чтобы на него пала хотя бы тень подозрения.       Вопреки ожиданиям танцовщицы, Сулейман не был разочарован ни Махпаре, ни её рассказом. Разумеется, он не верил во все фантастические слухи, которые ходили об этой женщине, но не подозревал, что за ними скрывается такая простая и в то же время жестокая история, полная трудностей и борьбы за место под солнцем. Падишах, который любил бродить по городу, переодевшись в простолюдина, часто подслушивал разговоры и в некотором роде коллекционировал судьбы разных людей, которые давали ему пищу для творчества и размышлений. Жизнь Эдже была для него очередным трофеем в коллекции. Убийство её родителей возмутило Сулеймана, но не само по себе, а как абстрактное, хоть и жестокое преступление. Он пришёл в негодование от того, что в его просвещённом государстве кто-то смеет совершать такие дикие деяния и оставаться при этом безнаказанным. Падишах не обошёл вниманием и судьбу маленькой Мелек. Эдже пришлось признаться, что она отправила сестру в школу для девочек в Эдирне.       — Может быть, ты хотела бы перевезти её сюда? Она могла бы жить при тебе в гареме и продолжать заниматься с самыми лучшими учителями.       Танцовщица постаралась дать самый вежливый и деликатный отказ, ссылаясь на то, что Мелек уже привыкла к своим учителям и подругам. Она очень сильно скучала по сестре, но шестое чувство кричало, что будет безопаснее для них обеих, если девочка останется в школе. Султан не стал настаивать.       — Будь по-твоему, пусть она продолжает учёбу. Может быть, ты тоже хотела чему-нибудь научиться здесь? — заметив замешательство Махпаре, он сам пришёл на помощь. — При дворе живёт самый лучший в стране учитель итальянского языка. Я и сам беру у него уроки, когда есть время. Что скажешь?       Эдже не смела перечить повелителю. К тому же ей на ум пришёл Менахем, выучивший в своих путешествиях три языка и утверждавший, что это одно из лучших его достижений в жизни.       — Я не ожидал услышать того, что услышал. Женщины, принадлежащие к моему гарему, живут в безопасности и достатке, они окружены роскошью и красотой. Теперь и ты являешься частью гарема, Махпаре, и хотя тебе придётся подчиниться определённым правилам, я сделаю так, что ты ни в чём не будешь нуждаться и сможешь всё время посвятить тому, чтобы шлифовать свой талант.       Заметив, как радость девушки медленно угасает, падишах добавил:       — Я хочу, чтобы ты стала моей музой, моей Терпсихорой, дарила мне радость и вдохновение. Но чтобы ты могла радовать меня прекрасными танцами, в твоём сердце должны царить покой и счастье. Есть ли ещё что-то, о чём ты хочешь меня попросить?       Эдже было непросто высказать свою просьбу, но она понимала — сейчас или никогда, вряд ли будет возможность вернуться к этому разговору. Да и султан не будет разбрасываться своими милостями.       — Только об одном, повелитель: несмотря на мои публичные выступления, я привыкла к одинокой и уединённой жизни. Я принадлежу к простому сословию, но являюсь свободным человеком, а после смерти родителей мною вовсе некому распоряжаться. И если такова будет ваша воля, я бы хотела сохранить частичку этой свободы. Даже здесь, в гареме...       — Посмотрим, что можно сделать, — уклончиво ответил Сулейман, но было видно, что робкая просьба Эдже не вызвала у него неудовольствия.       Они продолжали ужинать, разговор вёл в основном повелитель, хотя танцовщица набралась немного смелости после того, как убедилась в благосклонном отношении Сулеймана и в том, что хальвет ей не грозит — по крайней мере, не сегодня. Страх уступил, и проснулось любопытство: она осмотрелась вокруг. Покои падишаха поражали роскошью и вкусом, а их владелец уже не вызывал у неё былой скованности. Махпаре даже поймала себя на том, что он ей совсем не противен как мужчина и как человек, но она одёрнула себя, вспомнив, что по одной его прихоти её судьба в очередной раз сделала очень крутой поворот. А последние события в жизни Эдже неоднократно показали, чем может обернуться излишняя доверчивость.       Ужин постепенно подошёл к концу, и султан поднялся с места. Девушка подумала, что он наконец-то отпустит её, но Сулейман произнёс:       — Пойдём, я хочу кое-что показать тебе, — и направился в сторону дверей, ведущих на балкон.       Перед Махпаре открылось зрелище невероятной красоты. Была холодная, но кристально ясная мартовская ночь. Бледная луна залила волшебным светом раскинувшийся на холмах город. Он дремал, как огромное мифическое чудовище, но отдалённые оранжевые огоньки, вспыхивающие то тут, то там, указывали на то, что жизнь не замерла, она кипит и ночью. Вместе с прохладным ветром до султана и танцовщицы долетал мерный рокот моря. Махпаре никогда не видела такой великолепной панорамы, впервые Стамбул вызвал у нее чувство восторга.       — Вдохновляет, неправда ли? — раздался довольный голос Сулеймана, и девушка почувствовала, как ей на плечи ложится тяжёлая шуба повелителя.       А в это время Нилюфер, преданная служанка султанши Хюррем, вышла на балкон своей госпожи, чтобы погасить на ночь факелы. От её взгляда не укрылись две фигуры на балконе падишаха. Мужчина и женщина стояли близко друг к другу и любовались видом. Вернувшись в покои, джарие робко доложила:       — Я не хочу беспокоить вас, госпожа... Но повелитель сейчас не один, у него женщина.       Хюррем, которая готовилась ко сну, резко села на кровати.       — Наверняка это новая фаворитка, Сюмбюль сказал, что он вызвал её, — произнесла она сквозь зубы. Сердце рыжеволосой султанши отчаянно заколотилось, но она решила, что не будет унижать себя подглядыванием. — Ты рассмотрела её? Какая она из себя?       — Смею сказать, в ней нет ничего особенного, госпожа, вы по сравнению с ней сияете как алмаз...       — Хорошо-хорошо, — прервала служанку Хюррем. — А что повелитель? Он обнимал её, держал за руку?       — Нет, насколько я смогла разглядеть, он просто стоял рядом и что-то рассказывал.       — Иди, Нилюфер, тебе тоже когда-то надо отдыхать. А что делать с этой девицей, мы подумаем завтра, — ответила госпожа, опускаясь на подушки.       Даже перед самой верной служанкой Хюррем-султан не хотела показать своей бессильной ревности и отчаяния. Едва она успела избавиться от назойливой Махидевран, как появилась новая угроза её статусу и положению не только в сердце повелителя, но и в гареме. Неужели это никогда не кончится?       «Трудно одолеть врага, о котором ничего не знаешь, но это только вопрос времени,» — подумала Хюррем, засыпая.