Танец на краю пропасти

      Всё хорошее рано или поздно заканчивается, и именно так произошло с отношением Сулеймана к Махпаре. Точнее, его просто хорошее отношение, которое так нравилось танцовщице и даже немного ей льстило, сменилось на более чуткое, внимательное, нежное. С каждым визитом в покои падишаха она всё явственнее замечала, как эстет и ценитель искусства постепенно превращается в снедаемого вожделением мужчину. Они часто оставались наедине в огромных покоях. Сулейман, сидя почти неподвижно, ни на мгновение не выпускал из поля зрения танцовщицу. Он видел перед собой не только призрачную Терпсихору, вдыхающую в танцы жизнь, но горячую женщину из плоти и крови. Когда она кружилась, окутанная невесомыми волнами длинной вуали, и проходила близко, он чувствовал её тепло, её запах. Махпаре позволяла себе подолгу смотреть ему прямо в глаза, её движения манили, очаровывали, возбуждали не только душу, но и тело. Но как только заканчивался танец, она покорно опускала глаза, как все остальные, и склонялась в почтительном поклоне, а из её тела уходила та магическая сила, которая приковывала Сулеймана и заставляла забыть об остальных женщинах. А он так желал продлить эти мгновения, которых не дарила ему ни одна другая наложница. Несмотря на то, что танцы Махпаре всегда были полны новизны и вдохновения, она сама словно стремилась поскорее прервать волшебство тех вечеров, когда приходила к повелителю. Сулейман не мог отделаться от мысли, что хоть Махпаре и вкладывает душу, танцуя для него, но это для неё сродни повинности, отбыв которую она торопится вернуться в свой закрытый мирок, и хотел изменить это.       В один из вечеров, когда девушка закончила танцевать и с позволения султана собралась уходить, он вдруг произнёс:       — Постой, Махпаре.       Она обернулась уже на пути к дверям. Повелитель подошёл к танцовщице как никогда близко и, взяв её лицо в ладони, оставил на губах девушки быстрый, но чувственный поцелуй. Махпаре вздрогнула, как от прикосновения змеи к голой коже, а затем замерла, и падишах решил, что пока лучше не продолжать.       — А вот теперь можешь идти. Спокойной ночи.       Но разве ночь Эдже могла быть спокойной после такого? Она предвидела, что султан рано или поздно захочет обладать ею, и была искренне удивлена, что это произошло не сразу, а по прошествии такого длительного времени. Поцелуй взволновал её, но страх был сильнее. Ничего она не желала так сильно, как сбежать из гарема, хотя за его пределами была одна беспросветная неизвестность. Вернуться к сотрудничеству с Менахемом она уже не могла, а собственных средств было слишком мало. Все «доброжелатели» твердили, как заведённые, что она должна воспользоваться благосклонностью падишаха. Эдже нехотя обошла многих конкуренток, которые значительно превосходили её и красотой, и хитростью, и желанием осчастливить султана. Может быть, действительно стоило отбросить все сомнения и зайти дальше?       Эдже присела на подоконник и, глядя безучастным взглядом на залитый лунным светом сад, попыталась разобраться, что же она чувствует к повелителю. Интерес. Уважение. Страх, страх, страх. Ледяной ужас сковал девушку, когда Сулейман коснулся её губ своими, и хотя сам поцелуй был вовсе не так плох, Эдже знала, почему она так отреагировала. В тот миг её пронзила непроизвольная мысль о другом мужчине, других губах и других поцелуях… Требовательных, жестоких, фальшивых, корыстных, заставивших её наивно поверить, что она небезразлична Ибрагиму. Эдже с опозданием разоблачила его истинные намерения, и всё равно она чувствовала себя почти изменницей по отношению к нему. Но Ибрагим-паша был от неё ещё дальше, чем некогда Тео из Парги, в то время как в действительности её судьба была целиком и полностью в руках Сулеймана…       Как только представилась возможность оказаться наедине с унгер-калфой, Махпаре не без смущения приступила к осуществлению своего довольно щекотливого плана.       — Мне нужна твоя помощь, Нигяр. Ты наверняка знаешь, что есть такие особые травы, их ещё называют женскими…       — Нет, не знаю, Махпаре-хатун, — подозрительно прищурилась калфа. — К чему ты клонишь?       — Я уверена, что ты меня понимаешь. Я хочу сделать отвар, чтобы не забеременеть, Нигяр.       Одной из самых животрепещущих тем среди работниц таверны «Огонёк» было предотвращение нежелательной беременности, и Эдже немало наслушалась от «бывалых». Хальвет с падишахом становился всё более неизбежным. Девушка осознавала, что если понесёт от Сулеймана, то ей уже никогда не выбраться из гарема, а Хюррем-султан приложит все усилия и влияние для того, чтобы навредить новой фаворитке и её ребёнку, не остановится даже перед убийством. Но даже если Хюррем не сможет ничего сделать, то достаточно будет одного слова падишаха или малейшей провинности Эдже, чтобы навсегда отобрать у неё ребёнка. Он не будет принадлежать ей, он будет принадлежать Династии… По расширившимся от возмущения глазам Нигяр Эдже поняла, что зря обратилась к ней.       — Ты совсем лишилась рассудка?! Повелитель возвысил тебя, оказал тебе, неблагодарной, столько милостей. Да любая мечтает поменяться с тобой местами и родить шехзаде или маленькую султаншу, а ты замышляешь преступление и других пытаешься в него втянуть! На меня даже не рассчитывай. Я лучше помолюсь Аллаху, чтобы он поскорее тебя вразумил… Одумайся, Махпаре, пока не натворила бед.

***

      Холодный март сменился апрелем, и огромный дворцовый сад наполнился жизнью и голосами птиц. Наложницы под строгим надзором всё чаще выходили подышать свежим воздухом, и Эдже не была исключением. Благодаря позволению султана, она могла почти беспрепятственно гулять отдельно от остальных обитательниц сераля, но, разумеется, в сопровождении служанок. Своими размерами и буйной растительностью сад Топкапы напоминал девушке лес, в который они часто ходили с матушкой и сестрой, чтобы собрать ягоды, травы и хворост, который столько раз пересекали по пути к дому тёти… Иногда Эдже забывала, что сад обнесён высокой стеной, и ей казалось, что где-то в конце аллеи её обязательно ждёт выход на свободу.       Эдже старательно выбирала самые уединённые места для прогулок, но однажды наткнулась на шатёр падишаха, разбитый на залитой солнцем лужайке. Сам повелитель был там. Кроме слуг и янычар рядом с ним находились великий визирь и человек, в котором она безошибочно узнала Насуха, ночного посетителя портовой таверны, отдавшего ей свой кошелёк. Девушка была на значительном расстоянии от лужайки и постаралась как можно скорее свернуть с пути, но Сулейман заметил её издалека и поприветствовал, махнув рукой. Махпаре поклонилась и поспешила скрыться за высокой живой изгородью. В глубокой задумчивости она остановилась перед прямоугольным искусственным прудом, излюбленным местом для кормления уток и других водоплавающих птиц. Махпаре механически бросала в воду пригоршни хлебных крошек и через некоторое время увидела, что к ней направляется один из слуг падишаха.       — Махпаре-хатун, повелитель зовёт тебя.       Стараясь унять волнение, девушка вместе со своими джарие последовала за слугой и вскоре оказалась перед султаном. Но её трепет вызывал отнюдь не он. Она не видела Ибрагима-пашу с того самого злополучного первого танца во дворце, на котором визирь присутствовал с разрешения повелителя. И надеялась, что больше не встретится с ним никогда, что рано или поздно сотрёт его из памяти…       — Скажи, Махпаре, ты когда-нибудь присутствовала при битве на матраках?       — Нет, повелитель, я даже и не знаю, что такое матраки, — смущённо ответила танцовщица. Она ожидала чего угодно, но не столь странного вопроса.       — Это боевое искусство, в котором я и мои приближённые с удовольствием совершенствуемся. Своего рода игра, имитирующая поединок, — с лёгкой улыбкой ответил Сулейман, словно терпеливый учитель, просвещающий ученицу. — Как удачно мы встретились сегодня в саду! У тебя будет не только возможность своими глазами увидеть эту увлекательную игру, но и познакомиться с её создателем. Позволь представить тебе Насуха-эфенди, моего верного слугу, мастера боевых искусств, ученого и художника.       Насух и Махпаре обменялись лёгкими поклонами и молниеносными взглядами. Эдже не сомневалась, что Насух-эфенди сразу же узнал её, но постарался не подать виду. Ну что ж, неплохого мужа присмотрела себе Нигяр-калфа, осталось только, чтобы Аллах услышал её молитвы. Ибрагим-паша, который стоял позади султана, заложив за спину одну руку, замер как каменное изваяние и, казалось, был очень увлечён рассматриванием опор шатра.       — Джамаль-ага, принеси снаряжение для игры, мы потренируемся с Ибрагимом, — отдал приказ Сулейман.       Его слова расколдовали великого визиря. Он мгновенно пришел в движение и, судя по всему, был в замешательстве.       — Повелитель, не будет ли лучше, если Насух-эфенди на правах создателя продемонстрирует все достоинства своего детища? У него это получится гораздо удачнее, — попытался выкрутиться Ибрагим.       — Ты забыл, что Матракчи не до конца оправился от травмы плеча, пусть наберётся сил. Он и Махпаре-хатун будут судьями нашего поединка. Тем более мы ведь так давно не практиковались вдвоём во владении оружием.       Слуги принесли и поставили перед повелителем большой, окованный железом сундук, в котором находились принадлежности для битвы на матраках: шлемы для защиты головы, бархатные подушки, которые надевались на руку и служили чем-то вроде щита, а также сами матраки — округлые палки с мягкими кожаными колотушками на концах. Вынимая снаряжение для игры, Сулейман объяснял, для чего служит тот или иной предмет. Эдже было стыдно, что он оказывает ей такое неприкрытое внимание при своих сановниках, но султан обращался лично к ней, поэтому она позволила себе смотреть ему в глаза. Это отвлекало девушку и от присутствия Ибрагима-паши, и от ощущения, что Насух-эфенди исподтишка пытается её разглядеть.       Чтобы двигаться быстрее и свободнее, падишах сбросил тяжёлую шубу и остался в одном кафтане, великий визирь последовал его примеру. Они заняли боевые позиции и, двигаясь по кругу, начали наносить друг другу несильные пробные удары, больше похожие на лёгкие тычки или просто касания. Было заметно, что Ибрагим-паша не в восторге от затеи своего господина, но он не мог ослушаться. Сулейман перемещался очень живо и активно, обходя противника то с одной, то с другой стороны, так что довольно скоро начало создаваться впечатление, что он имеет преимущество. Паша, в свою очередь, больше старался парировать удары, но делал это как медведь, который немного лениво и неповоротливо отбивается от своры вездесущих псов, постепенно раздражаясь и становясь всё более опасным. Насух-эфенди время от времени пытался рассказывать о некоторых ключевых приёмах, которые демонстрировали противники, потому что таково было желание падишаха, но очень быстро заметил, что девушка его почти не слушает. Она не отрывала глаз от поля боя и судорожно сжимала в руке край своего сине-фиолетового бархатного плаща.       Злость всё сильнее охватывала Паргалы. Они часто сражались вдвоём с султаном не только на матраках, но и на саблях, соперничали друг с другом в стрельбе из лука и метании копья, из любопытства испытывали трофейное оружие иноверцев, захваченное в военных походах… В такие моменты Сулейман никогда не давал Ибрагиму почувствовать неравенство их положения, во время упражнений с оружием они превращались в двух друзей-врагов, из которых победить мог каждый. Но сейчас падишах явно вошёл в раж и не просто демонстрировал боевое мастерство — он хотел утвердить своё неоспоримое превосходство. Неужели он так старается для этой жалкой девчонки-танцовщицы? От Нигяр-калфы Ибрагим знал наверняка, что его замысел исполнился. Махпаре регулярно посещала покои повелителя, а Хюррем скрежетала зубами от злости. Так чего же ещё хотел султан? Унизить его на глазах этой женщины? Женщины, которой он завладел прежде своего всемогущего повелителя, который в эту минуту пытается показать ей, как он силён и непобедим. И хотя Ибрагим прекрасно понимал, что никогда не получит удовлетворения от того, что султан узнает о его связи с Махпаре, мысль об этом поднимала в нём кипящую волну злорадства.       Сражение стало более динамичным. Ибрагим-паша перестал лишь избегать атак повелителя и сам пошёл в наступление. Трудно было сказать, на чьей стороне преимущество, соперники бились наравне, их ловкость и владение матраками были сопоставимы. Но поведение султана, сознательно затягивавшего показательный бой, который давно можно было прекратить, ясно давало понять: падишах хочет безоговорочного поражения своего визиря. В любой другой момент Паргалы был бы готов слегка уступить — просто для того, чтобы доставить радость повелителю. Но теперь его к этому принуждали, настойчиво напоминая о том, что раб никогда не сможет превзойти господина. Улучив момент, когда довольный собой Сулейман слегка ослабил бдительность и раскрылся, Ибрагим внезапно нанёс ему сокрушительный удар в челюсть — гораздо более сильный, чем предписывало простое тренировочное сражение. К тому же матрак угодил в то место, где шлем не защищал голову повелителя.       Удар был такой силы, что султана отбросило назад. Он покачнулся на ногах, но устоял, хотя ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Сулейман уставился на визиря полным бешенства и негодования взглядом, словно пытался понять, как тот вообще осмелился на такое, а потом взревел:       — Джамаль, саблю мне! И для паши тоже.       Матраки были отброшены на траву. С их помощью султан уже не мог дать волю охватившему его гневу. Его взгляд сверкал неприкрытой ненавистью. Выпады стали ещё яростнее, беспощаднее. Совершенно забыв, что перед ним находится правитель Османской империи, Паргалы теперь уже и вовсе не думал поддаваться, не таков был его характер. Насух-эфенди несколько раз порывался двинуться с места и прервать это безумие, но противники были настолько поглощены друг другом, что в запале могли зарубить любого, кто встал бы между ними. В какой-то момент Ибрагим, уворачиваясь от ударов, неудачно поскользнулся на молодой траве и приземлился на одно колено, но Сулейману хватило нескольких секунд, чтобы воспользоваться этим. Сабля взметнулась над головой великого визиря…       Раздался пронзительный женский крик. Клинок, сверкнув на солнце, замер в воздухе. Сулейман и Ибрагим обернулись в сторону шатра. Махпаре побледнела как саван и осела, поэтому Матракчи пришлось подхватить её за плечи, чтобы предотвратить падение.       — Махпаре, что с тобой? — поспешил к шатру встревоженный падишах. — Тебе плохо?       — Простите, повелитель… Я так испугалась… Я… просто боюсь насилия.       — Ну что ты, какое насилие, — принуждённо улыбнулся Сулейман, вытирая со лба обильный пот. — Это был обычный тренировочный поединок. Правда, Ибрагим?       — Правда, повелитель, — тяжело дыша, ответил тот.

***

      Не успела Эдже оправиться от потрясения, как к ней нагрянул Сюмбюль-ага и объявил, что султан ожидает её вечером у себя. У Махпаре не было ни душевных, ни физических сил, чтобы танцевать. Она надела закрытое платье с вышитым серебряной нитью цветочным узором — в нём же она была на празднике по случае оглашения беременности Хатидже-султан. Волосы девушка тщательно заплела и спрятала под длинную вуаль. Ей не хотелось лишний раз провоцировать падишаха своими откровенными танцевальными костюмами.       К её изумлению, почти все свечи в покоях правителя были потушены, а сам он сидел не на диване, с которого обычно наблюдал за танцами, а на своей постели в глубине комнаты. Было так темно, что Эдже едва могла его рассмотреть. Такая обстановка ещё больше вселяла в неё тревогу.       — Иди сюда, Махпаре. Ближе. Еще ближе. Присядь рядом со мной.       Танцовщица повиновалась. Когда глаза привыкли к темноте, она смогла разглядеть, что Сулейман одет в нечто вроде чёрной шёлковой пижамы.       — Надеюсь, ты не сильно испугалась сегодня. Видимо, военные искусства — это зрелище не для женских глаз, в гареме должны быть более утончённые развлечения.       — Это вы простите меня, повелитель, я повела себя глупо, — слабо улыбнулась девушка.       — В последнее время ты какая-то задумчивая. Твои губы смеются, а в глазах печаль. Не отрицай, я это вижу. Ты даришь мне радость и удовольствие своими танцами, Махпаре, позволь и мне поделиться удовольствием с тобой.       С этими словами султан привлёк танцовщицу к груди. «Всевышний, помоги мне пережить это,» — мысленно взмолилась Эдже. На сей раз Сулейман целовал медленно, неторопливо, при этом ему удалось освободить из рукава одно плечо Махпаре, но дальше платье не поддавалось. Пальцы повелителя пробежали по её спине в поисках застёжки.       — Не бойся ничего, — горячо прошептал Сулейман, забрасывая руки Эдже себе на плечи и опуская её на постель. Девушка чувствовала, как против воли в крови начинает разгораться огонь, но в этот момент раздался стук в дверь, сначала как будто нерешительный, но быстро ставший громким и настойчивым.       Сулейман сперва старался не обращать на стук внимания, но тот не прекращался. В конце концов, падишах оторвался от своего занятия и резко сел на кровати.       — Кто там?! — в бешенстве рявкнул он.       — Повелитель, пришла Дайе-хатун, говорит, что её послала валиде-султан по делу особой важности, — доложил слуга.       — Пусть войдёт, раз пришла.       Грузная хазнедар на полусогнутых прокралась в покои султана. Пользуясь её вмешательством, Эдже поторопилась привести в порядок свой наряд.       — В чём дело, Дайе-хатун? Как смеешь ты с такой настойчивостью требовать приёма, когда тебе прекрасно известно, что я не один?       — Простите, повелитель, я никогда бы не осмелилась побеспокоить вас в таких… обстоятельствах, но дело касается шехзаде Мехмета.       — Что с ним?       — Шехзаде очень плохо, повелитель. Он при смерти.