Глава 18. Во все тяжкие
9 января 2016 г., 03:09
Почти две недели назад шехзаде Мехмет поранил руку во время урока верховой езды. На это не обратили внимание ни конюх, ни личный слуга шехзаде (был холодный день, и он отлучился во дворец, чтобы принести тёплый плащ для воспитанника), ни сам мальчик. Ранка была не слишком глубокой и быстро затянулась. Мехмет с детства обладал крепким здоровьем, все привыкли к этому, и даже Хюррем-султан всегда больше переживала за более слабых Михримах и Селима. Слуги не на шутку встревожились, когда шехзаде резко почувствовал себя плохо, но едва успели пригласить лекаря, как к вечеру того же дня всё тело ребёнка скрутили жестокие судороги, которые не желали проходить, а только усиливались.
После сообщения Дайе-хатун султан немедленно явился в лечебницу и застал там не только заплаканную Хюррем, но и до крайности встревоженную валиде, которая отдавала какие-то распоряжения слугам. Сам мальчик неподвижно лежал на столе, и хотя он по своей воле не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, его мышцы, резко обозначившиеся под кожей, временами пульсировали и подергивались. Жили только глаза ребёнка — они были наполнены болью. Маленький шехзаде с немой мольбой смотрел на родителей, словно прося избавить его от таких мучений, но даже всемогущий падишах был бессилен.
— Что с шехзаде, Яхья-эфенди? — обратился Сулейман к главному лекарю Династии, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.
— Увы, повелитель, вести неутешительные — подозрение на столбняк. Похоже, что шехзаде мог заразиться несколько недель тому назад, но никто не обратил внимание на развитие болезни.
При этих словах лекаря падишах метнул убийственный взгляд на Хюррем. Он не хотел набрасываться на неё с упрёками в такую минуту и при слугах, но одного выражения его глаз было достаточно, чтобы султанша поняла — Сулейман винит её в произошедшем. Сердце рыжеволосой госпожи сжалось от обиды: ведь по правилам она, как и остальные кадины и султанши, не проводила всё время со своими детьми. К маленьким членам Династии была приставлена целая армия слуг, обязанных следить за их безопасностью, здоровьем и благополучием.
— Но мой сын будет жить?
— Пока это известно одному Аллаху. Наша задача заключается в том, чтобы облегчить страдания шехзаде и расслабить мышцы. Судороги сильные, но, к счастью, шехзаде Мехмет может понемногу глотать жидкую пищу, дыхательные пути также не парализованы болезнью — это главное. Несколько ближайших дней будут решающими. Остается делать всё, что в наших силах, и уповать на крепкий молодой организм шехзаде.
Хюррем, которая ещё как-то пыталась сдерживаться в присутствии султана, разрыдалась в голос. Сулейман лично отнёс сына к ванне, наполненной водой с отваром из валерианы, пустырника и фенхеля, который должен был немного расслабить напряжённые мышцы больного. У мальчика была высокая температура, его тело горело. Яхья-эфенди распорядился, чтобы все, кроме необходимых ему помощников, покинули помещение лечебницы.
Весь гарем молился о выздоровлении шехзаде Мехмета. Даже самые ярые недоброжелательницы Хюррем не могли равнодушно смотреть на страдания невинного ребёнка. Султан свел к минимуму своё участие в государственных делах, поручив их великому визирю и Совету Дивана, и большую часть времени пребывал в лечебнице или в мечети, вымаливая у Аллаха жизнь Мехмета. Не менее горячо молилась и Эдже. Этот мальчик, который, сам того не зная, спас её от неминуемой участи, не мог умереть. Спустя два трудных дня болезнь немного пошла на спад, но у Яхьи-эфенди оставались определенные опасения, поэтому надзор за состоянием шехзаде и общая гнетущая атмосфера во дворце не ослабевали.
Несмотря на это, Махпаре чувствовала облегчение от того, что до неё никому нет дела. Она ходила куда ей заблагорассудится и подолгу отсутствовала в своей комнате. Однажды после длительной прогулки ей захотелось прилечь. На диване под подушкой лежал маленький льняной мешочек. Внутри была смесь каких-то зёрен и семян, а также короткая записка: «Используй это с умом. Доброжелатель». Нетрудно было догадаться, что это было то самое запрещённое «зелье», о котором Эдже безуспешно просила Нигяр. Неужели калфа изменила своё решение? Теперь, когда заветный мешочек уже был в её руках, Махпаре стало по-настоящему страшно. А что, если его найдут? Тогда-то её неминуемо ждет гнев повелителя и суровое наказание. Девушка достала свой сундук с сокровищами и спрятала мешочек в карман кафтана, принадлежавшего Ибрагиму. Пока не было особой необходимости готовить отвар, потому что султана в те дни не волновала ни одна женщина под солнцем.
***
Ибрагим-паша уже закончил ужинать и пригубил бокал фруктового вина, а на другом конце стола Хатидже-султан вяло ковыряла вилкой в серебряной тарелке. В последнее время её воротило почти от любой пищи, но ей очень хотелось поужинать вместе с мужем. Супругов разделял блестящий лес позолоченных кувшинов с различными напитками, кубков с инкрустацией из яшмы и янтаря, витиеватых канделябров. Ибрагим-паша не раз думал о том, что роскошный стол венецианской работы, равных которому не было во всем Стамбуле, слишком велик для их маленькой семьи. Но сейчас он был даже рад, что Хатидже-султан сидит так далеко и едва может проследить мимолетную смену настроений на его лице. В этот момент мысли великого визиря занимала Махпаре, вчерашняя богиня танца всей столицы и сегодняшняя фаворитка султана Сулеймана. Недавно падишах, который обычно не распространялся о гаремных делах, разоткровенничался и сообщил, что Махпаре честно рассказала ему историю своей жизни. Она оказалась бедной сиротой, которая начала танцевать, чтобы прокормить себя и сестру. «Неплохо придумано. Слезливая сказочка, султан иногда бывает падок на такие,» — было первой мыслью Паргалы, но, поразмыслив, он пришёл к выводу, что эта история не противоречила тому, что он сам знал о той девушке. Визирь почувствовал нечто вроде укола зависти. Он привык считать, что именно он открыл секреты Махпаре — её личность, настоящее имя, да и многое другое… Султан, сам того не подозревая, был для неё лишь вторым, однако ему она поведала те подробности, которых не знал Ибрагим. Значит, между ними уже возникли доверительные отношения. Жаль только, что уже вряд ли получится влиять на Махпаре, а через неё — на султана, как изначально планировал великий визирь, ввязываясь в эту авантюру. Определённо, эта девушка стала занимать всё больше места в мыслях Ибрагима, как он ни пытался прогнать из них образ Махпаре. Их связывало нечто большее, чем странное ночное приключение в портовой таверне, о котором Паргалы и думать забыл уже несколько дней спустя. А по прошествии столь длительного времени оказалось, что именно такой женщины не хватало в жизни великого визиря. Она держала его в напряжении, вызывая самые противоречивые чувства. Всякий раз, когда он сталкивался с Эдже, она представала перед ним в каком-то новом облике: была то беззащитной, то коварной, то испуганной, то отчаянно смелой, то отстранённой, то нежной. В ушах у Ибрагима звучал её внезапный крик, прервавший поединок с падишахом. Неужели он совершил ошибку? Своими руками заключил эту женщину в гарем, отдал её на милость другому, когда всё могло сложиться совсем иначе?.. — Ибрагим, ты меня не слушаешь, — раздался мягкий голос Хатидже-султан, на удивление в нём почти не было упрёка. — Простите, госпожа, я задумался. Столько дел навалилось. Вы же знаете, что повелитель временно отстранился от всех вопросов из-за болезни шехзаде. — Бедный Мехмет, сохрани его Аллах! Я не хочу думать, что невинный мальчик расплачивается за грехи своей матери. Впрочем, мне даже немного жаль Хюррем. У неё в последнее время столько неприятностей. Говорят, брат уже не так благосклонен к ней, как раньше, и гораздо охотнее принимает у себя в покоях Махпаре-хатун. Это правда? — У повелителя нет обыкновения обсуждать со мной свои отношения с одалисками, — резко ответил Ибрагим, и от Хатидже не укрылось напряжение в его голосе. — Мне казалось, тебе что-то известно, ведь в гареме это такое событие! А я уже так давно не выезжала в Топкапы… — Кстати, вас навещал лекарь, госпожа? Что он сказал? — Паргалы решил стремительно сменить тему на менее опасную. — Велел лежать в постели, избегать волнений, ведь есть опасность кровотечения… Ах, позволь мне не посвящать тебя в эти подробности. Одним словом, я должна себя беречь, — с кислой миной ответила Хатидже. — Так почему вы не следуете рекомендациям? — строго спросил Ибрагим. — Ведь речь идёт о нашем ребёнке, госпожа! — Я не могла отказать себе в удовольствии поужинать с тобой, — на лице султанши заиграла улыбка напроказничавшей девочки. Паша тут же велел слугам убирать со стола, а сам проводил Хатидже до спальни. Хрупкая госпожа с удовольствием оперлась на сильную руку мужа, а когда они остались наедине, прижалась к нему всем телом. — Мне остаться? — спросил Ибрагим, отстранённо глядя в сторону. — Я бы очень этого желала, но ты же знаешь, как я плохо сплю в последнее время. Буду ворочаться всю ночь, просыпаться от каждого шороха и будить тебя, — со вздохом ответила султанша. — Лучше иди к себе. Паргалы с облегчением ушёл. С некоторых пор он тоже не мог спать спокойно в их общей с Хатидже спальне. Именно там его особенно мучила мысль об измене.***
— Кое-кто желает видеть тебя, — сказала Нигяр-калфа странным заговорщицким тоном. — Повелитель? — Нет. — Валиде-султан? — Нет, — калфа закатила глаза. — А кто же тогда? — Иб-ра-гим-па-ша, — одними губами произнесла Нигяр, как будто это был величайший секрет. — Вот только я его видеть не желаю, — нахмурилась Эдже и отвернулась от калфы, чтобы та не успела прочитать смятение, отразившееся на её лице. — Где это видано? Ты не можешь отказать во встрече, если тебя вызывает великий визирь. Это дерзость и неподчинение! — И, тем не менее, я отказываю. У меня нет никаких дел с великим визирем. На следующий день Эдже возвращалась из хамама после обычных банных процедур. Одна из её служанок вышла чуть раньше, чтобы распорядиться насчёт обеда, вторая осталась в хамаме, чтобы прибраться и отнести в стирку бельё. В коротком коридоре было безлюдно, каждый шаг девушки разносился гулким эхом. Вдруг танцовщица почувствовала, как чья-то рука зажала ей рот, а вторая крепко обхватила вокруг талии. Эдже даже не успела начать вырываться, как борьба была окончена: она оказалась в небольшой кладовке с одним окном, где в аккуратных стопочках хранились банные принадлежности — халаты и полотенца, мочалки и миски. А перед ней, закрывая своей могучей фигурой путь к двери, стоял никто иной, как Ибрагим-паша! — Ну, здравствуй, Махпаре. Хотя, может, ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя настоящим именем? Вижу, ты совсем осмелела, если позволяешь себе не являться на встречу к великому визирю, — произнёс он, осматривая Эдже с ног до головы и наслаждаясь её испугом. — А ещё недавно кричала, что ты не рабыня и не желаешь отправляться в гарем. Неужто все эти милости, подарки и привилегии от падишаха так ударили тебе в голову? — Не думаю, что визирь имеет право вызывать к себе наложниц повелителя. Кроме того, это вы хотели, чтобы я стала его невольницей, обманом и хитростью заманив меня сюда, — ответила Махпаре, тяжело переводя дыхание. Собственный голос перестал ей повиноваться. — Как вы вообще смогли проникнуть в сераль?! — Мои возможности простираются дальше, чем ты можешь себе представить. Кто, по-твоему, заставил Нигяр подбросить тебе эти «женские травы», с которыми она поначалу не хотела иметь ничего общего? На твоем месте я бы не пренебрегал такими могущественными доброжелателями. Эдже не могла поверить своим ушам. Ну, разумеется, Нигяр-калфа шпионила за ней для Ибрагима, теперь это было совершенно очевидно. Но какую выгоду преследовал он, на свой страх и риск помогая ей предотвратить беременность от падишаха? — Ты превзошла мои ожидания и совершенно очаровала султана, — продолжал Ибрагим, заложив руки за спину. — Но скажи, неужели с ним ты была такой же, как со мной? Конечно, ты не могла второй раз отдать ему свою невинность, которая принадлежит мне. Но ведь великолепная и таинственная Махпаре — это артистка, умеющая, когда надо, притвориться. Признайся, удалось ли тебе повторить в постели с падишахом все те ласки, те слова, что ты шептала мне? От его странного тона девушку пробила дрожь. Она с ужасом ощутила свою полную беззащитность. Неизвестно, что было хуже: остаться здесь наедине с великим визирем или позвать на помощь, которая, скорее всего, обернётся казнью для них обоих. Ибрагим медленно двинулся в сторону Эдже. — Не приближайтесь ко мне, иначе я закричу! — О нет, не закричишь, — негромко рассмеялся Паргалы, и на его губах появилась плотоядная улыбка. — Ты могла погубить меня, когда была возможность, но не сделала этого, не сделаешь и теперь. Ты не закричишь и не позовёшь на помощь, потому что трепещешь за мою жизнь! И не отпирайся, твой обморок во время нашего с повелителем поединка был красноречивее любых слов. Да что там, если бы султан не остановился, ты бы сама схватила саблю и изрубила его на куски! На такое можно пойти только ради того, кого очень любишь. Махпаре больше некуда было отступать: крошечная кладовка закончилась, и она упёрлась спиной в холодную стену. В тот вечер, когда Ибрагим явился в её дворце и сказал, что Сулейман расправится с ним, если Махпаре не переедет в сераль, она полностью открылась перед ним, даже больше, чем в ту ночь, когда они стали любовниками. Эдже обнажила самые сокровенные чувства, теперь же её вероломный возлюбленный жестоко и в открытую над ними насмехался. — Тео из Парги заслуживал уважения и любви. Вас же я ненавижу и презираю! — закричала девушка, дрожа от гнева. — И любишь, — широко улыбаясь, закончил Ибрагим. В ярости Махпаре не заметила, что в его последних словах уже не было того наглого самодовольства, а была самая настоящая искренняя радость. — А вы, любите ли вы хоть что-то, кроме собственных прихотей? — неожиданно пошла она в наступление, как маленький зверёк, в отчаянии бросающийся на превосходящего по силе хищника. — Из-за вас я потеряла свободу, оказалась здесь, разлучилась с сестрой. Но вам всё мало! Хатидже-султан носит под сердцем ребёнка, повелитель доверяет вам. Вы же, продолжая преследовать меня, предаёте их обоих! Если вы способны обманывать двух самых близких людей, то что можно говорить о какой-то танцовщице, которая лишь удачно подвернулась под руку для исполнения ваших тайных планов? Забудьте нашу встречу, забудьте моё настоящее имя и всё, что между нами было! Прежде, чем Паргалы успел хоть что-то ответить на эту тираду, Махпаре проскользнула мимо него и бросилась к двери. Он не стал её удерживать и, выждав несколько минут, осторожно выбрался из кладовки, а затем покинул запретное для мужчин крыло дворца. Поведение Эдже разозлило его и озадачило. Собираясь на эту встречу, Ибрагим рассчитывал, что девушка не выдержит и даст ему очередное доказательство своей любви, но вместо этого последовала гневная отповедь. Эдже отвергла его с поразительной решительностью, как будто между ними ещё ничего не было, как будто она не принадлежала ему. «Так пусть же остаётся одалиской падишаха, если это больше ей по вкусу,» — подумал Ибрагим, крепко сжав кулаки.
