Глава 19. Жена и любовница под одной крышей
16 января 2016 г., 03:04
Молитвы обитателей Топкапы и старания Яхьи-эфенди не были напрасными. Через полторы недели состояние шехзаде Мехмета улучшилось настолько, что ему было позволено вернуться из лазарета в свои покои. Впрочем, мальчик по-прежнему оставался под самым строгим и бдительным надзором. Во время болезни сына султан резко отстранился от своей любимой Хюррем, поэтому рыжеволосая госпожа рассчитывала, что чудесное выздоровление Мехмета уж точно должно их сблизить. Пользуясь своим исключительным правом навещать повелителя в любое время, Хюррем принарядилась и отправилась по Золотому Пути, но Сулейман не принял её, сославшись на дела. Поначалу султанша не слишком расстроилась и решила навестить покои любимого завтра, тщательно подготовившись к хальвету. Но когда Сюмбюль-ага сообщил, что по желанию падишаха вечером следующего дня к нему должна прийти Махпаре-хатун, гневу Хюррем не было предела. Она не могла поверить, что такая перемена в её отношениях с повелителем наступила всего лишь из-за одного неудачного танца. Надо было срочно предпринимать меры, чтобы отвадить эту одалиску Махпаре — внимание падишаха было слишком долго обращено на неё, а рыжеволосая госпожа знала, что это не к добру.
Не только Хюррем была в отчаянии из-за странного поведения султана. Эдже была не менее расстроена тем, что передышка закончилась. Сулейман снова вызывал её к себе, а это наверняка означало, что он намеревается завершить начатое, и на сей раз ей уже не увильнуть. Девушка легла спать с тяжёлыми мыслями, а на утро, проснувшись и спустив босые ноги с дивана на пол, закричала от резкой боли.
На крик в комнату вбежали служанки. Ступни танцовщицы были в крови, а весь ковёр перед диваном был усыпан мелким битым стеклом, не заметным в густом длинном ворсе. Махпаре тут же перенесли в лазарет. Лекарша дала какую-то одурманивающую настойку, чтобы унять боль, и больше часа возилась с пинцетом, чтобы вытащить все осколки, вплоть до самого крошечного. О происшествии сразу же стало известно Нигяр, Сюмбюлю и Дайе-хатун. Каждый поторопился довести это до сведения своего покровителя — Ибрагима-паши, Хюррем и валиде-султан.
Разумеется, баш-кадина обрадовалась тому, что соперница не сможет вечером ублажать падишаха, но была искренне удивлена стечением обстоятельств и недоумевала, кто мог стоять за этим нападением, ведь сама она не давала таких распоряжений. Вдруг голос подала её служанка Нилюфер:
— Простите, госпожа, это я рассыпала битое стекло в комнате Махпаре-хатун. Я не могла смотреть, как вы убиваетесь из-за того, что повелитель вызвал её к себе, вот и решила сделать так, чтобы она не смогла пойти. Простите, если я нарушила вашу волю.
Хюррем подошла к девушке, взяла за подбородок и внимательно посмотрела ей в лицо. Совсем ещё молоденькая, лет пятнадцати, зато какая решительная, отчаянная! И так старается преданно служить своей госпоже. Из неё определённо может выйти толк.
— Нилюфер, — ласковым голосом произнесла Хюррем. — Мне очень приятно, что ты так хотела избавить меня от этой Махпаре хотя бы на время. Я ценю верность и добрые намерения и щедро их вознаграждаю, но ты ещё слишком неопытна в таких делах. Мелкие пакости — это удел Махидевран, мы же должны бить одним ударом, но наверняка. Так, чтобы враг не мог оправиться. Благодарю тебя за смелый поступок, Нилюфер, но впредь держись меня и больше ничего не предпринимай без моего ведома.
Сам же султан был возмущён, услышав известие о случившемся от Сюмбюля-аги. Евнух изо всех сил старался понять, что именно вызвало недовольство повелителя: то, что в гареме не прекращаются войны наложниц и такого рода неприятные происшествия, или то, что Махпаре-хатун не сможет явиться к нему на хальвет. Поручив Сюмбюлю и Дайе-хатун разобраться и найти виновных, падишах неожиданно затронул эту тему, когда на следующий день к нему явился с докладом великий визирь. Когда они обсудили все насущные вопросы, Сулейман произнёс:
— Возможно, ты уже слышал о том, что случилось с моей прекрасной танцовщицей. Женские козни и изворотливость хуже самого сильного мужского гнева, который находит выход в честном поединке, а не в таких тихих подлостях. Махпаре теперь не может не только танцевать, но и ходить. Тот, кто причинил ей зло, метил и в меня, в мою страсть к её танцам.
— Этот поступок — отвратительное проявление варварства, повелитель, — Ибрагим постарался изобразить глубокое изумление, хотя ещё вчера узнал обо всём от своей осведомительницы Нигяр-калфы. — Не сомневаюсь, что за этим стоит наложница, убеждённая, что имеет особое право на ваше внимание и благосклонность, — но решив, что это слишком явный камень в огород Хюррем, добавил. — Наверное, многим не по нраву, что вы так часто приглашаете к себе Махпаре-хатун.
— Именно поэтому я не хочу, чтобы с ней произошло ещё что-то подобное. Будет неплохо, если она временно погостит в вашем с Хатидже дворце — неделю или две, смотря сколько ей понадобится на восстановление и заживление ран. Бедная Махпаре не может никуда выйти из своей комнаты, а сестре наверняка пришлось бы по душе её общество, потому что в последнее время она тоже почти не выезжает из-за плохого самочувствия. Думаю, им будет о чём поговорить. Надеюсь, тебе не в тягость моя просьба, Паргалы?
— Повелитель, я исполню её с радостью, — смиренно произнёс Ибрагим. У него в очередной раз не было возможности возразить падишаху.
***
В карете царило странное, неестественное молчание. Ибрагим-паша с отсутствующим видом смотрел в окно. Махпаре разглядывала сложенные на коленях руки. Гюльфем-хатун, воспользовавшаяся случаем и отправившаяся навестить свою подругу, тоже не знала, куда деть глаза. Ни один из элементов этого треугольника не подходил друг другу: пашу раздражало присутствие Гюльфем, а Эдже про себя благодарила за это Аллаха. На самом деле ступни танцовщицы сильно болели только при изъятии осколков и в первую ночь, на одну ногу она даже могла наступить, но не хотела в этом признаваться. Решение падишаха временно отправить её во дворец его сестры одновременно и обрадовало, и опечалило девушку. Карета пересекла ухоженный сад и въехала на вымощенную площадку перед величественным дворцом из серого камня. Ибрагим вышел первым, чтобы подать руку спутницам. — Махпаре-хатун не может наступить на ноги, я помогу ей встать, а вы поддержите на выходе из кареты, паша, — напомнила Гюльфем. Паргалы недовольно засопел. Он совсем забыл, что перед отъездом один из евнухов поднёс Эдже к карете на руках — раны танцовщицы были ещё слишком свежими, чтобы она могла твёрдо ступать по земле. Не говоря ни слова, он закинул одну руку Махпаре себе на шею, а затем подхватил девушку и поднял над землёй, прижав к своей груди. Сердце Эдже отчаянно заколотилось, ей стало очень неловко. Но ещё хуже чувствовал себя Ибрагим, тщетно озиравшийся в поисках слуг, которым мог бы передать свою ношу, а видел только спешащую к нему нахмуренную жену. — Что здесь происходит? Кто эта женщина, Ибрагим?! — воскликнула Хатидже-султан, с беспокойством и недоумением переводя взгляд с мужа на девушку. Она не узнала фаворитку брата, потому что та скрыла лицо под вуалью. — Прошу, госпожа, не нервничайте. Это Махпаре-хатун, она находится здесь по приказу падишаха. Я всё вам объясню, когда мы войдём в дом, — Ибрагим уже начинал терять терпение в этой двойственной ситуации. — Ах, это ты... Здравствуй, Гюльфем, — увидев выходящую из кареты подругу, Хатидже немного успокоилась. Тут же подоспели слуги. Пока Ибрагим отдавал распоряжения насчет ужина и комнаты для гостьи, Гюльфем в двух словах рассказала Хатидже-султан о покушении в гареме. Хотя имя Хюррем не было произнесено вслух, обе женщины не сомневались, что именно она стоит за нападением. — Мой брат принял мудрое решение, отправив тебя к нам, Махпаре-хатун, — Хатидже, изо всех сил ненавидевшая Хюррем, окончательно смягчилась, услышав об её очередной «жертве». — Надеюсь, что тех, кто совершил этот подлый поступок, ждет справедливое наказание. — Иншаллах, госпожа, — пробормотала Эдже, склоняя голову. В свое время роскошь и размеры дворца Топкапы произвели на обычную деревенскую девушку огромное впечатление, но дом Ибрагима-паши и Хатидже-султан просто поразил её. Здесь всё было как-то... иначе. Разумеется, в их великолепном дворце было и то, что есть в любом османском доме, но почти на каждом шагу встречались такие вещи, каких Эдже не видела ни разу в жизни. Вечером с помощью слуг она явилась на ужин в большой зал с таким высоким сводчатым потолком, что его венец терялся где-то в темноте — свет от свечей туда не доходил. Своды и стены были расписаны рукой талантливого мастера, который, вероятно, был чужеземцем. Фрески, выполненные в деликатных тонах лазури, розового и охры, изображали прекрасных людей — и мужчин, и женщин — в развевающихся одеждах. Эдже, которая в своей жизни видела только искусные, но безликие геометрические орнаменты да растительные узоры, не могла оторвать глаз от этой красоты. Но вскоре её внимание привлёк стоящий посреди зала высокий стол, окружённый стульями с изящными резными спинками и бархатной обивкой. Из рассказов Менахема-эфенди девушка помнила, что за такими столами едят европейцы, но всё равно не знала, с какой стороны к нему подступиться. Хозяева и гости расселись по обе стороны стола: Хатидже напротив Гюльфем, а Эдже пришлось расположиться напротив Ибрагима. Слуги тотчас подали ужин из стольких аппетитных и разнообразных блюд, что глаза разбегались. Гюльфем скромно положила на тарелочку голубиную порцию. Хатидже, которая ещё с утра не могла вынести даже запах еды, вдруг наполнила свою тарелку всем, чего душа желала, но вовремя спохватилась и вспомнила, что благородным дамам не пристало набрасываться на пищу, а надлежит есть медленно и с достоинством. Эдже решила последовать её примеру и положила себе понемногу всех понравившихся яств. Она хотела избежать слишком живого участия в разговоре, боясь сболтнуть лишнего, поэтому решила заняться едой. И только у Ибрагима совершенно пропал аппетит. Поначалу гостья не принимала участия в беседе. Остальные обсуждали дворцовые и гаремные дела, о которых она имела слишком слабое представление. Внимание Эдже занимало совсем другое. Трудно было не заметить, как великий визирь нежен с женой. Это изумляло даже саму Хатидже-султан, потому что Ибрагим никогда не проявлял романтических чувств на людях. Бледные щёки госпожи разгорелись румянцем под ласковым взглядом мужа, а когда он, не стесняясь гостей и слуг, накрыл её руку ладонью, Хатидже буквально просияла. Казалось, что паша пытается вознаградить жене свою чрезмерную занятость и отстранённое поведение, которыми он огорчал её в последнее время. И только Эдже знала, что всякий раз, когда Гюльфем-хатун опускала глаза в тарелку, «трепетный муж» Ибрагим впивался в танцовщицу злорадным, торжествующим взглядом. Только осторожность помогла Эдже не выказать ревность, которая сжигала её изнутри при виде этой супружеской идиллии. Затем разговор перешёл в сетования на дикие гаремные нравы, на неискоренимые зависть и злобу, царящие в сердцах конкуренток за любовь повелителя. Гюльфем и Хатидже на все лады жалели «бедную фаворитку» и призывали Всевышнего осыпать карами злоумышленников. Эдже оставалось только сдержанно благодарить их за заботу и благосклонность. Когда тема была исчерпана, повисла неудобная пауза. Девушка решила, что ей тоже нужно сделать какой-то ответный жест вежливости. Первой мыслью было похвалить убранство дома хозяйки. — Ваш дворец прекрасен и устроен с непревзойденным вкусом, госпожа, — обратилась она к Хатидже-султан. — Даже Топкапы едва ли может равняться с ним. Здесь столько удивительных вещей! Должна признаться, что никогда в жизни не пила из такого красивого кубка. Прежде, чем хозяйка успела ответить, Ибрагим внезапно произнёс ехидным тоном: — Это очень тонкая, филигранная работа. Один такой кубок стоит пятьсот акче. Хатидже и Гюльфем переглянулись. Они привыкли к тому, что паша, обожавший красоту во всём, любил похвалиться редкими вещицами, собранными в его доме, но он никогда не называл их цену, поэтому даже хорошо знавших его женщин покоробило от этого неуместного уточнения, а гостья и вовсе изменилась в лице. — Да, это действительно крупная сумма, паша. Иногда за неё можно приобрести безделушку, а иногда — купить человеческую жизнь, — ответила танцовщица. Эти слова прозвучали довольно странно, хотя их смысла никто не понял, поэтому Хатидже-султан решила направить разговор в более очевидное русло. — Очень жаль, что из-за этого печального происшествия мы не сможем полюбоваться твоими танцами, Махпаре-хатун. В гареме о них уже ходят легенды! — Благодарю вас, госпожа, но вряд ли бы мои танцы пришлись по вкусу вам и Гюльфем-хатун. Они предназначены для мужчин: у самых грубых должны вызвать страсть, у более развитых духовно — страсть и вдохновение. А в случае с богатыми прибавляется желание сорить деньгами, чтобы увидеть ещё, — произнося эти слова, Эдже заметила, как брови Ибрагима сошлись к переносице, кажется, он невольно причислил себя к категории «грубых». — И ты танцуешь, чтобы добиться этих целей? — изумилась Хатидже. — Мне не нужно ничего добиваться, госпожа, все это заложено в мужской натуре. Гордыня, желание, жажда неизведанного, а женщина — только игрушка, средство, чтобы дать волю этим неукротимым силам. Поначалу я танцевала только перед самыми близкими людьми. Но жизнь сыграла со мной жестокую шутку, и теперь все мои танцы предназначаются для посторонних глаз. — Неужели не было ни одного исключения? — негромко вставила Гюльфем. — Было. Однажды мне довелось танцевать для человека, которого я любила. — Что же случилось с этим мужчиной? — с искренним любопытством поинтересовалась султанша. — Он был связан с другой и счастлив в браке, а моего искусства было недостаточно, чтобы тронуть его сердце. Паргалы напрягся, но Хатидже, подумав, что речь идет о султане, который ещё слишком привязан к Хюррем, ласково произнесла: — Не печалься, Махпаре, судьба изменчива. Сегодня она улыбается кому-то другому, а завтра обратится к тебе. Было время, когда я тоже была очень несчастна, но потом Аллах послал мне Ибрагима-пашу. Сколько трудностей выдержала наша любовь, сколько преград преодолела! А теперь через несколько лун на свет придёт наш долгожданный сын! В этот вечер Хатидже чувствовала себя лучше, чем обычно, и была в приподнятом настроении. Она пребывала в приятном обществе, купалась во внимании мужа, и ей хотелось делиться своей радостью с другими. Гюльфем начала заботливо расспрашивать госпожу о самочувствии. Женщины пустились в рассуждения о том, каким будет маленький султанзаде, чьи черты лица он унаследует, какое имя даст ему повелитель, сколько нянек будет присматривать за малышом и где найти самую лучшую кормилицу... Ибрагим сидел с гордым и важным видом, почти не вмешиваясь в эти фантазии. Правая рука султана, богатый и уважаемый паша, хозяин великолепного дворца, счастливый муж и без пяти минут отец. Однако этот спектакль разыгрывался не столько для жены, сколько для гостьи, старавшейся больше не встречаться с ним взглядом. Вновь эта девушка была какой-то другой. Её скромное поведение и грусть в глазах не казались наигранными. Но присутствие танцовщицы снова будоражило Паргалы, заставляло нервничать, хотя причиной этому был не только страх неосторожно выдать их связь. Даже когда он произносил имя жены, голос в его голове настойчивым эхом повторял: «Эдже, Эдже, Эдже...» Когда мучительный ужин завершился, и все разошлись по своим покоям, великий визирь приказал приготовить для себя хамам, но отправился туда уже поздним вечером, когда уснула Хатидже-султан — она никак не хотела отпускать мужа. Паша не любил, когда в хамаме крутились слуги, и всегда принимал водные процедуры в одиночестве, ему не нужна была помощь. Оставшись один в небольшом натопленном помещении, Ибрагим присел на мраморную скамеечку и начал поливать себя из чаши. Тепло и полумрак действовали на него расслабляюще. Паргалы хотел привести мысли в порядок, но в потом вообще перестал думать о чём-то конкретном до тех пор, пока сквозь журчание воды в курне до него донёсся негромкий звук шагов. — Зафер, это ты? — спросил Ибрагим, думая, что явился его слуга. Он остолбенел от изумления, когда из клубов пара перед ним выросла невысокая фигура Махпаре. Эта притворщица вовсе не была такой беспомощной, как хотела казаться, и вполне могла ходить. Она была одета так, будто уже приготовилась ко сну — в длинную шёлковую ночную рубашку и такой же халат. Волосы девушки были распущены и спускались по плечам и груди. Сейчас она чем-то напоминала ту загадочную, манящую Махпаре, которая соблазнила его в своём дворце. В мыслях Паргалы пронеслись страстные эпизоды той ночи, но он не мог забыть, где находится. — Как ты сюда попала?! — Не только вы умеете подкупать слуг, паша, — последовал спокойный ответ. Ибрагим сидел в одном полотенце и почему-то чувствовал себя пристыженным и беззащитным. Направленный на него взгляд Эдже был неподвижным и острым, как наконечник стрелы. — Ты представляешь, что будет, если кто-то заметит тебя здесь? — сквозь зубы произнёс визирь. Танцовщица уже не первый раз заставала его врасплох своими компрометирующими выходками. — Не беспокойтесь, коридор был пуст, а я прекрасно помню о том, что у беременных особенно чуткий сон, который может потревожить любой незначительный шум, — ответила Эдже, даже не стараясь понизить голос, и продолжала. — Недавно вы явились ко мне, чтобы вырвать признание в любви. Что же, признаюсь — я люблю вас, но не позволю насмехаться надо мной, как вы пытались это делать сегодня. Не старайтесь впредь вызывать мою ревность или другие чувства, лишь дайте спокойно забыть о том, что между нами было. Не знаю, чего вы добиваетесь, паша, однако если это не прекратится, то мне придётся обо всем рассказать султану, и тогда уж будь что будет. Любовницей вашей я не стану, поэтому нет смысла и дальше рисковать нашими жизнями ради этих странных встреч. Ибрагим уже не слушал угроз и доводов Махпаре. Она любит его! Он знал это, точнее, безошибочно почувствовал почти сразу, но от честно и напрямую произнесённого признания у него голова пошла кругом. Откуда только у этой девушки иногда берётся столько решительности, отваги? Пусть она танцует только для султана, пусть он зовет её на хальветы, но перед ним она никогда не раскроет душу настолько — Ибрагим был в этом совершенно убеждён. На него вновь нахлынуло ощущение, что за стенами хамама ничего не существует, весь суетливый, полный опасностей мир провалился в тартарары, остались только он и танцовщица. Она стояла достаточно близко, так что Паргалы мог легко схватить её за руку и притянуть к себе на колени... Почему чувство самосохранения изменяло ему в присутствии Эдже? Он должен прогнать её, а хотелось совершенно иного. Но Махпаре была настроена решительно и, несмотря на всю рискованность пребывания наедине с хозяином дома, не утратила благоразумия. Оно подпитывалось болью и ревностью, которые девушка испытала в этот день при виде Ибрагима вместе с женой. Эдже вышла из хамама прежде, чем самообладание изменило ей. Паша накинул на плечи халат и быстро последовал примеру гостьи. Лёжа в холодной пустой постели, он долго не мог уснуть, сам не зная, на что решиться: то ли оставить танцовщицу в покое, то ли вырвать её из рук повелителя, то ли отвезти в Топкапы эту опасную женщину, то ли прямо сейчас ворваться в её комнату и... Его дилемму неожиданным образом разрешила Хатидже-султан, ранним утром явившаяся к мужу. — Ибрагим, я хочу, чтобы она покинула наш дом! — с порога заявила госпожа. — Вы говорите о Махпаре-хатун? Я думал, что её присутствие не причинит вам неудобства, тем более, она здесь по приказу повелителя. Что я ему скажу? — Мне всё равно, что ты ему скажешь! — голос султанши почти сорвался на крик, она очень нервничала. — Придумай что-нибудь, свали всё на меня, на капризы беременных, на предрассудки, что в доме не должно быть посторонних. Скажи, что я не хочу никого видеть. Она должна сегодня же уехать! — Как пожелаете, моя Хатидже, об одном только прошу — не забывайте о нашем ребёнке. Эта женщина не стоит вашего волнения, а я обязательно найду какое-нибудь веское оправдание перед повелителем. Ибрагим приобнял султаншу, но сам едва мог сохранить выражение непроницаемого спокойствия на лице. Он не мог понять, чем вызвана такая перемена, ведь вчера Хатидже дружелюбно и приветливо приняла Махпаре, всячески жалела её из-за нападок Хюррем и была готова беспрекословно исполнить пожелание Сулеймана. Неужели султанша каким-то образом узнала о вчерашнем свидании в хамаме? Нет, он хорошо знал жену, она бы не стала ходить вокруг до около, терзая себя и его непонятными подозрениями, а напрямую потребовала бы объяснений. Стало слишком опасно, визирь и танцовщица ходили по самому краю. Пребывание во дворце сестры падишаха завершилось так же внезапно, как и началось. Вечером того же дня Махпаре отбыла обратно в Топкапы. И она, и Паргалы, и Хатидже могли ненадолго почувствовать облегчение.
