Танец на краю пропасти

       С любовью Сулеймана Кануни к искусству и женщинам могла сравниться только его страсть к завоеваниям. Прошло всего несколько месяцев после завершения очередной победоносной военной кампании, как пришли тревожные вести из Варны. Верные султану люди сообщали, что в городе не на шутку начали разгораться протестные настроения. Во главе мятежников встал Али Мурад-бей, которого возвысил и поставил на управление Варной сам падишах, хотя многие предостерегали его от этого решения. В том, что местные элиты были подкуплены Габсбургами, издавна зарившимися на стратегически важный город, почти не было сомнений. Но и местное население, в большинстве своём христиане, было неблагонадёжным и не раз пыталось оказывать сопротивление османскому владычеству. На сторону мятежников встали даже гайдуки, а главной целью являлась блокада порта.       Сулейман был вне себя от бешенства. Как правитель большого государства, он любил сам определять цели и добиваться их. А тут приходилось запоздало реагировать на подлость человека, которого он лично наделил властью. Тем более, что силы регулярных отделов армии ещё не до конца восстановились после предыдущего похода. Но действовать надо было незамедлительно. Падишах созвал срочное заседание Совета Дивана и стал обдумывать ответные меры.       В гареме вновь воцарилась скука. Необъявленная война между Хюррем-султан и новой фавориткой поутихла, а значит, в ташлыке пропал основной повод для сплетен и пересудов. Повелитель на время позабыл о своих женщинах и с головой окунулся в страсть завоевателя. Пользуясь случаем, Эдже добилась у султана короткой аудиенции и попросила отпустить её на несколько дней в Эдирне навестить сестру. К её огромной радости, Сулейман почти сразу согласился. Хотя его мысли занимали другие заботы, он не забывал о том, что Махпаре подверглась нападению, виновник которого так и не был найден, и до сих пор не могла танцевать. Сулейман даже немного пожалел о том, что не разрешил ей вести переписку с сестрой, поэтому без длительных раздумий дал позволение на выезд .       Дайе-хатун косо смотрела на спешные сборы новой фаворитки, которая даже не пыталась скрыть радость, что покидает Топкапы. По распоряжению султана Махпаре выделили карету, четырёх охранников, и, разумеется, она могла взять двух своих джарие. Отделаться от этой свиты не представлялось возможным. В голову Эдже не раз закрадывалась мысль о совершении побега во время поездки, но она одна против шестерых приставленных к ней слуг — вряд ли бы дерзкий замысел удался. По приезде в Эдирне Махпаре должна была остановиться в Старом дворце — Дайе-хатун дала ей соответствующую грамоту, а это вновь означало надзор на каждом шагу.       Но по дороге Эдже старалась отрешиться от этих мрачных раздумий и, опережая свой экипаж, мысленно переместилась в Эдирне. Она не сомневалась, что её сестра в безопасности и под хорошим присмотром. Сбывалась мечта их покойных родителей, старавшихся дать дочерям хотя бы небольшие знания, которые обязательно пригодятся в жизни. И всё-таки Эдже было очень грустно от того, что Мелек растёт и взрослеет не на её глазах, что они и впредь будут разделены, а когда сестра окончит школу, то Эдже, пожизненно запертая в гареме, и вовсе перестанет влиять на её судьбу.       За окном кареты была глубокая ночь. Эдже и её спутники продвигались по безлюдной полевой дороге. Служанки задремали, танцовщицу тоже клонило в сон от непрекращающейся тряски на кочках. Сквозь дремоту ей почудился отдалённый стук копыт, как будто к карете приближалось ещё несколько всадников. На такой пустынной дороге в столь поздний час это было бы очень странным совпадением. Но топот был всё явственнее. Эдже похолодела при мысли, что это никакое не совпадение, а грабители, которые выжидали подходящий момент где-то поблизости. Снаружи раздались крики, и карета резко остановилась. Джарие проснулись и начали испуганно переглядываться, не понимая, в чём дело. До девушек долетали неясные обрывки разговора на повышенных тонах, которые вели несколько мужчин, но не было слышно явных звуков борьбы. Никто не нападал, но никто и не оборонялся, а голоса стали тише и спокойнее.       Вдруг дверь кареты распахнулась, и внутрь ворвался мужчина крепкого телосложения, одетый по-дорожному. Нижняя часть лица была закрыта концом ткани от чалмы, поэтому не представлялось возможным его рассмотреть. Обернувшись к служанкам, мужчина сделал им знак немедленно выйти. Джарие поторопились скрыться, ничуть не заботясь о том, что станется дальше с их госпожой. Эдже осталась один на один с незнакомцем. От страха она даже не могла молиться, только вжалась в спинку сиденья и в оцепенении смотрела на приближающуюся фигуру, в движениях и очертаниях которой, как ни странно, вдруг промелькнуло что-то знакомое.       — Не бойся, это я, — произнёс Ибрагим, убирая в сторону свою маску.       В первое мгновение у Эдже как будто гора свалилась с плеч. Это не грабители и не насильники. Очевидно, визиря забавляло её изумление — он улыбался. Девушке, однако, было не до смеха. Что он здесь делает? Неужели приехал, чтобы избавиться от неё, потому что Хатидже-султан заподозрила измену? Махпаре рванулась к двери кареты, но Ибрагим опередил её и сделал то, чего она ожидала ещё меньше — заключил в объятия.       — Тише, тише, не вырывайся так, дикарка, — приглушённо рассмеялся он, крепко держа танцовщицу, но явно не собираясь причинять ей вред.       — Что вы здесь делаете? Это безумие! — Эдже извивалась в его руках, но безуспешно. — Слуги нас выдадут! Вас казнят!       — Не беспокойся о слугах, — прошептал Паргалы ей в самое ухо. — Я велел разбить шатёр, до рассвета мы не двинемся в путь, так что перестань шуметь и сделай вид, что всё в порядке — именно в этом я и пытался убедить твоих стражников.       Эдже перестала сопротивляться. Её сердце замерло от радости. Эта встреча не была случайной, Ибрагим бросил всё и приехал сюда ради неё. Он рисковал жизнью!       — За пятьсот акче, за гарем, за раны на твоих ногах, за мою гордыню, за ревность к падишаху и за него самого — ты простишь меня? Скажи, что прощаешь! — он сжал плечи танцовщицы и слегка её тряхнул.       Девушка отстранилась от Ибрагима, насколько позволяли его объятия, и посмотрела ему в глаза.       — Вы не просите прощения, а требуете, — сказала она со всей серьезностью, на какую была способна в минуту внутреннего ликования. — Я прощаю вас и умоляю уехать, иначе нам грозит смерть.       — И не подумаю, — прошептал Ибрагим, зарываясь носом в её волосы.       Спустя несколько минут они вышли из кареты на холодный ночной воздух. Эдже увидела, что слуги, сопровождавшие пашу, разбили на обочине шатер для господина и уже заканчивали возиться со своим. Стражники Махпаре, видимо, получив соответствующие указания от великого визиря, тоже готовились к ночёвке: вбивали колышки, чтобы привязать коней, и разводили костёр. Трусливые служанки решили, что переночуют в карете, укутавшись во всё, что есть под рукой. Действительно, до тёплых ночей было ещё далеко, а ветер на открытом пространстве пронизывал до костей, поэтому Ибрагим как можно быстрее завёл Эдже в шатёр.       Когда за ними опустился полог из грубого, непродуваемого материала, паша крепко затянул шнурки, чтобы холод не проник внутрь. Махпаре с изумлением смотрела на мужчину: сейчас он был весёлым, смелым, полным жизни, словно птица, расправившая крылья — как в ночь их знакомства. Паргалы вплотную подошёл к девушке.       — Что в тебе такого, что я потерял голову? Утратил честь и страх и оказался в шаге от того, чтобы лишиться ещё большего... Дай мне забыться в твоих объятиях ещё только на одну ночь... — Ибрагим сам прервал свою бессвязную речь поцелуем.       Эдже уже не могла сопротивляться ни душой, ни телом, когда он мягко опустил её на второпях собранное походное ложе. В эту минуту важно было лишь то, что они вместе, возможно, в последний раз: поэтому всё вокруг представало расплывчатым и мутным, как в дурмане, а у поцелуев был такой горько-сладкий привкус. Её любимый был жесток и коварен, но мог быть нежным, умел дарить счастье, негу, блаженство. И Эдже перестала думать о том, какой высокой может быть цена за эту ночь с Ибрагимом.       Ветер продолжал завывать снаружи, а они лежали, крепко прижавшись друг к другу, сохраняя драгоценное тепло.       — Вы так и не сказали, как нашли меня, — тихо произнесла Эдже, которая по-прежнему не до конца могла поверить в то, что произошло.       — Нигяр передала, что повелитель отпустил тебя на несколько дней в Эдирне к сестре. Я чуть было не загнал коня, пытаясь догнать твою карету в этой глуши.       Разумеется, Нигяр, кто же ещё. Но если об этой поездке знают Нигяр, Дайе-хатун, сам падишах, то это может быстро стать известным и Хатидже-султан. Ибрагим слишком рисковал ради этой встречи. Словно прочитав мысли Махпаре, он произнёс:       — Султан направил меня в Мусабейли, чтобы провести быструю инспекцию в казармах и оценить готовность войска перед возможным походом на Варну. Это немного дальше, чем Эдирне, так что всё сложилось как нельзя удачнее. Если повелитель примет окончательное решение о подавлении мятежа, то, вероятно, на какое-то время мне придётся покинуть столицу... Раз уж речь зашла о султане. Ты даже представить себе не можешь, как я раскаивался, что отдал тебя ему, как терзался ревностью...       — Вы можете не верить, паша, но я никогда не была в постели с повелителем, хотя все думали, что я стала его наложницей, — скромно сказала Эдже, сияя от счастья.       — Как это возможно?       — Не знаю, Аллах сотворил чудо. Всё это время падишах довольствовался только танцами, но его терпение почти иссякло. Если вы действительно искренне сожалеете и если меня... Если моя судьба вам не безразлична, то помогите мне устроить побег. Я не выдержу больше в гареме, Хюррем-султан не оставит меня в покое. Нужно бежать!       — Нет, красавица моя, — Ибрагим ещё сильнее прижал её к себе, как будто боялся, что она ускользнет. — Сейчас, пока внимание повелителя настолько приковано к тебе, это слишком опасно. К тому же я не хочу, чтобы ты исчезла, я хочу иметь возможность видеться с тобой, пусть изредка, но всё же. Пока это осуществимо только в Топкапы, потом я придумаю что-нибудь ещё, чтобы мы могли тайно, но безопасно встречаться.       Эдже спрятала лицо на груди Ибрагима так, чтобы он не мог видеть его выражения. Даже попросив прощения и открыв свои истинные чувства, великий визирь не перестал быть эгоистом и по-прежнему ставил во главу угла только собственные желания. Он хочет сделать из неё любовницу, значит, нечего и рассчитывать привлечь его на свою сторону, придётся действовать в одиночку. И всё же при мысли о том, что они не могут быть вместе, на глаза Эдже навернулись слезы. Ведь Ибрагим-паша никогда не разведётся с Хатидже-султан, особенно в свете её нынешнего положения, а падишах не дарует свободу своей запертой в золотой клетке Терпсихоре.       Ибрагима же вновь посетило то сладостное ощущение, что он уже испытал однажды, оставшись наедине с Махпаре в её дворце. Чувство абсолютного спокойствия и свободы, как будто оковы должности и высокого положения спали, дела и обязанности уже не давят на плечи неподъёмным грузом. А рядом лежал тёплый и мягкий источник этой прекрасной иллюзии — женщина, с которой великий визирь становился простым человеком. Смелая, иногда даже дерзкая, но в то же время беззащитная, соблазнительная и невинная, беззаветно любящая, но не желающая до конца стать рабой своих чувств... Женщина, которую он встретил слишком поздно. Паргалы наклонился над Эдже и начал покрывать её лицо поцелуями, затем спустился к шее и плечам девушки.       — Я боюсь за вас, паша, — прошептала она с закрытыми глазами.       — Перестань так ко мне обращаться. Зови меня просто по имени — Ибрагим.       — Я не могу, — вздохнула Эдже. — Это имя принесло мне столько горя. Зато другое я произносила про себя в самые трудные минуты — Тео. Могу я вас так называть?       — Так даже лучше, ведь это моё настоящее имя, — улыбнулся он.       С наступлением нового дня каждый поехал в свою сторону. Эдже старалась изо всех сил наверстать упущенное время, ведь она должна была прибыть в Старый дворец на следующий день до наступления темноты. Несмотря на отсутствие длительных остановок, они приехали на место уже за полночь. Забывшись сном на несколько часов, с самого утра Махпаре поспешила на встречу с сестрой. Мелек заметно изменилась — посерьёзнела, стала более спокойной и дисциплинированной, хотя одно осталось неизменным: она все так же торопилась пересказать сестре свои впечатления и события школьной жизни, что иногда умудрялась перебивать саму себя. По случаю приезда сестры воспитатели позволили Мелек провести целых полдня в её обществе, и девочки вместе поехали в Старый дворец. Гуляя за руку с сестрёнкой по роскошному весеннему саду, Эдже чувствовала, что впервые за очень долгое время её переполняет счастье. Мелек рядом с ней осязаемо, а Ибрагим — мысленно, в этом она уже не сомневалась. Впереди было несколько чудесных беззаботных дней в Эдирне, вдали от султана, Хюррем, Дайе и всего этого затхлого, замкнутого гаремного мира...       Тем временем великий визирь, в течение двух дней выполнив поручение своего господина, собрав все нужные сведения и отдав приказы, спешил вернуться в столицу. Погонять коня его обязывала необходимость быстрой и точной реакции на бунт в Варне, а никак не желание поскорее попасть в собственный дворец. Он не стремился приехать домой, и дом тоже встретил его неприветливо. Даже у порога ждала не жена, а белая, как полотно, Гюльфем-хатун.       — Что случилось, Гюльфем? — обеспокоенно спросил Паргалы, быстро спешиваясь и передавая поводья конюху.       — Крепитесь, паша, — та опустила глаза. — Вчера под вечер самочувствие госпожи резко ухудшилось, началось кровотечение. Лекари сделали всё, что могли, но госпожа потеряла ребёнка. Аллах забрал вашего сына, паша. Я как раз собиралась отправить гонца к валиде-султан.       Ибрагим вихрем влетел по лестнице и остановился перед покоями жены, двери которых оказались крепко заперты изнутри. Паргалы ожидал услышать рыдания, но в комнате и коридоре была гробовая тишина, которая испугала его ещё больше.       — Хатидже, моя госпожа, я вернулся! Откройте, заклинаю вас именем Всевышнего!       Никакого ответа не последовало, но в комнате раздалась приглушённая возня. Ибрагим продолжал колотить в двери, перемежая мольбы угрозами, пока в коридоре не появилась Гюльфем и служанки султанши.       — Хатидже-султан никого не хочет видеть. Она просила не впускать даже вас, когда вы приедете.       — Сделай что-нибудь, уговори, чтобы она открыла дверь! Её нельзя оставлять одну! — паша почти впал в отчаяние.       Гюльфем с помощью увещеваний и просьб удалось проникнуть в покои госпожи и, действительно, через пять минут она приоткрыла дверь, а затем, сделав Ибрагиму знак, вышла.       Хатидже в белой шёлковой рубашке стояла возле окна в дальнем углу комнаты. Паргалы оцепенел. Он думал, что увидит жену в слезах и истерике, а её лицо будто окаменело, хотя глаза были красными и припухшими. Все мускулы султанши были напряжены, а кулаки сжаты, словно она готовилась наброситься на мужа, но продолжала стоять неподвижно.       — Нашего ребёнка больше нет, я потеряла его, — произнесла она осипшим голосом, какой бывает после длительного молчания.       — Я знаю, госпожа, мне сообщили, — Ибрагим мог выдавить из себя только эту сухую фразу.       Теперь уже к его собственным глазам подступили слёзы. Он понемногу начинал понимать истинный смысл ужасных слов, которыми встретила его Гюльфем. Их с Хатидже долгожданное дитя не придёт на свет. Ибрагим искал слова утешения для себя и жены, но они не приходили на ум, а язык налился свинцом. Он хотел успокоить Хатидже, укрыть её от всего мира в объятиях, чтобы вдвоём они могли оплакать своё горе... Но во взгляде султанши было нечто такое, из-за чего он боялся сделать даже шаг в её сторону. Паргалы показалось, что Хатидже сжимает в кулаке какой-то маленький предмет, но не мог разглядеть его.       — Где ты был, Ибрагим? — вдруг спросила Хатидже.       — В Мусабейли, вы же знаете, что султан...       — Я хочу знать, где ты был на самом деле, пока я горела в агонии.       — Не понимаю, о чём вы говорите, госпожа.       Дело принимало грозный оборот. Перед отъездом мужа Хатидже устроила настоящую истерику, как будто что-то предчувствовала, но ему удалось убедить её в большой государственной важности этой поездки. Он почти не сомневался, что в его отсутствие она сама довела себя до такого состояния, близкого к нервному срыву.       — Не смей отпираться! — резко закричала Хатидже. — Ты был с этой проклятой танцовщицей, с Махпаре! Мне прекрасно известно, что султан разрешил ей выехать из дворца в то же время, когда у тебя возникли неотложные дела в Мусабейли!       — Мне никакого дела нет до того, куда поехала Махпаре-хатун, я ничего не знал об этом. Откуда взялись эти нелепые обвинения, госпожа?       — Гёзде, моя служанка, всё мне рассказала. В тот день, когда эта Махпаре была в нашем дворце, Гёзде видела, как поздним вечером она вышла из хамама, а через минуту оттуда появился ты! Хюррем предупреждала меня, что именно ты привез эту женщину во дворец, а я, глупая, пропустила это мимо ушей, верила только тебе! Говори сейчас же, что тебя связывает с этой танцовщицей?       — И вы готовы поверить какой-то служанке, а не мне, своему мужу? Вы уверены, что эта девушка не была подкуплена той же Хюррем, чтобы оклеветать меня и посеять раздор в нашей семье? Да она спит и видит, чтобы рассорить нас навсегда! Госпожа, умоляю, прислушайтесь к голосу рассудка. Махпаре-хатун — собственность повелителя, обычная одалиска, а для меня в этом мире существует единственная женщина — моя Хатидже!       Как Ибрагим хотел, чтобы эти слова были правдой, как желал произнести их от чистого сердца. Но увы! Паше пришлось призвать на помощь всю свою выдержку и изворотливость. В то же время ему было нестерпимо жаль жену. Ибрагим сделал шаг навстречу Хатидже, чтобы обнять её, но она дёрнулась и яростно прошептала:       — Не приближайся ко мне! Моя смерть и смерть нашего ребёнка будут на твоей совести, Ибрагим!       Прежде, чем Паргалы успел что-либо ответить на эти странные слова, султанша поднесла ко рту маленький флакончик, который всё это время держала в руке, и залпом выпила его содержимое.       — Что это? Что ты делаешь, Хатидже?! — вне себя закричал Ибрагим, бросаясь к жене.       Тело султанши сотрясла мощная судорога, и она, как подкошенная, упала на ковёр.