Танец на краю пропасти

      Время шло, а три женщины почти одинаково сильно томились в ожидании, но у каждой были свои надежды и чаяния.       Окрылённая разговором с Хатидже-султан, Хюррем рвалась в бой, но понимала, что до возвращения Ибрагима-паши в столицу не произойдёт ровным счётом ничего. Махпаре по-прежнему вела себя тихо как мышь, почти не показывалась в гареме. Если между ней и великим визирем действительно существовала преступная связь, то после разлуки истосковавшиеся любовники наверняка бросятся в объятия друг друга, а значит, не будет лучшего момента, чтобы накрыть их с поличным и предоставить доказательства падишаху. Так рассуждала Хюррем, предаваясь повседневным заботам о детях и написанию трогательных писем султану её сердца. Изливая на бумагу свои чувства в самых изысканных выражениях, Хюррем представляла, какой безудержный гнев Сулейман обрушит на неверную Махпаре и предателя Ибрагима, который преступен вдвойне! Какая жестокая кара постигнет любовников, какое унижение испытает заносчивая Хатидже... А главное, падишах в очередной раз убедится, что нет никого вернее, честнее и лучше Хюррем, что именно она — та женщина, которую Аллах сотворил для него.       В своём великолепном дворце Хатидже не находила места от неизвестности и тоски. С потерей ребёнка она уже почти смирилась и перестала бесконечно обвинять себя, мужа и самого Всевышнего. Даже бешенство, пробудившееся в ней от подозрения в измене, как-то незаметно улеглось. Султанша бродила по пустому дому, и на каждом шагу перед ней вставал образ мужа, вспоминались счастливые мгновения, проведённые вместе, их общие мечты. На свете не было второго такого мужчины, как Ибрагим, без него она сходила с ума. Хатидже всё больше сомневалась, что он мог предать их любовь, попрать свой долг перед нею, Аллахом и повелителем. Султанша решила, что по возвращении Паргалы поговорит с ним начистоту, но в сердце своём она его уже почти простила и теперь жалела о том, что так опрометчиво дала Хюррем повод для домыслов о возможной неверности Ибрагима. Впрочем, если совесть её мужа чиста, то ему ничего не угрожает, а Хюррем пускай разбирается с Махпаре-хатун, как хочет.       Эдже, для которой её красивая комната в последнее время стала хуже темницы, не могла понять, почему Менахем так тянет с ответом. Версию, что Каан не захотел прийти, она отмела сразу. Наверняка ювелиру приходилось действовать не напрямую, а намёками и полунамёками, но добиваться своего он всегда умел. А время поджимало. От Нигяр Эдже узнала, что главный зачинщик бунта Али Мурад-бей казнён, его приспешники сурово наказаны, и войско собирается возвращаться, разве что повелитель решит ещё ненадолго задержаться, чтобы навести в Варне окончательный порядок, встретиться с местными беями, выслушать жалобы... Махпаре оставалось надеяться, что именно так он и поступит.       Наконец, долгожданный день настал. Всё тот же таинственный евнух вырос как из под земли и передал записку, которая была ещё короче прежней. На клочке бумаги было только два слова: «Четверг, полдень», а значит, у Эдже было лишь два дня, чтобы придумать, как выбраться из дворца и явиться на назначенную встречу. Она и раньше размышляла над этим, но ничего путного в голову не приходило. Сераль охранялся так, что мышь не проскочила бы мимо бдительных охранников. Хорошо работала и система взаимных доносов: все следили за всеми и докладывали хазнедар Дайе, а она уже решала, кого наказывать, а кого награждать. Эдже ни с кем не общалась и не имела связей, благодаря которым можно было найти надёжного проводника. У девушки даже появилась шальная мысль поменяться одеждой с Нигяр, и пока та сидела бы взаперти в её комнате, сама Эдже, закрыв лицо, чтобы охрана не опознала, могла бы выйти в город на несколько часов под видом калфы. Но самой Нигяр эта идея вряд ли пришлась бы по душе, так что танцовщица даже не решилась высказать её вслух. Махпаре провела беспокойную ночь, а на утро решила пойти напролом.       Её появление в ташлыке сразу же привлекло внимание рабынь, вызвав волну перешёптываний и игру в переглядки. Девушка постаралась не обращать на это внимание и сразу направилась к хазнедар, которая заканчивала какие-то расчёты и вносила цифры в свою книгу. Неподалёку крутился Сюмбюль-ага, то отчитывая кого-то за несоответствующее поведение, то отпуская шуточки. Эдже дождалась, когда Дайе-хатун завершит дела, а затем, стараясь унять дрожь в ногах, подошла и поклонилась даже ниже, чем обязывали правила. У неё был только один шанс, и в случае неудачи другого могло не представиться.       — Махпаре-хатун, ты выбралась из своего убежища? И по какому же случаю? — хазнедар как всегда не отличалась приветливостью, Эдже казалось, что эта женщина видит насквозь все её намерения.       — Доброе утро, Дайе-хатун. Я хотела попросить у вас разрешение выйти завтра в город, — хазнедар выжидающе молчала, и танцовщица продолжила. — До меня дошла радостная весть, что наш повелитель скоро возвращается в столицу. По этому случаю я хотела бы сделать ему подарок, и мне нужно сходить на базар.       — Подарок? — отозвалась Дайе сквозь зубы, не скрывая насмешки. — Какой подарок ты можешь преподнести падишаху? Он и так оказал тебе величайшую милость, приняв в свой гарем.       — Не забывайте, что я его фаворитка. В последние несколько месяцев по Золотому Пути ходят только две женщины: я и Хюррем-султан. Уж поверьте, я знаю, что и как нужно делать, чтобы доставить удовольствие повелителю, — Эдже уже начало колотить от злости.       — В субботу во дворец придут торговцы заграничными товарами и драгоценностями, выберешь что-нибудь, для этого совершенно не обязательно выходить за ворота, — Дайе была непробиваема.       Сердце танцовщицы ушло в пятки. Рушилась её последняя надежда выбраться из Топкапы. Если хазнедар не позволит на этот раз, то повторные просьбы или излишняя настойчивость будут выглядеть очень подозрительно. Но тут рядом раздался сладкий голос Сюмбюля-аги:       — Дайе-хатун, не будьте такой строгой! Бедняжка и так целыми днями сидит взаперти, пусть глотнёт свежего ветерка с Босфора.       — Никто её не неволит, Сюмбюль-ага. Взаперти она сидит по собственному желанию, а в мои обязанности не входит потакать всем капризам фавориток, — сурово ответила хазнедар.       — Но ведь Махпаре-хатун собирается идти не одна, а со своими слугами, не так ли? — лукаво уставился на девушку евнух.       — Разумеется. Я возьму с собой моих джарие и даже охрану, если позволите, — сказала Эдже, проглотив ком в горле.       — Хорошо, завтра так завтра. С тобой пойдут служанки и два стражника, но учти — это не увеселительная прогулка, до захода солнца ты должна быть на месте, я лично это проверю, — процедила Дайе и, грузно развернувшись, направилась к выходу из ташлыка.       Махпаре вздохнула с облегчением. Помощь пришла с неожиданной стороны, и ей всё-таки удалось добиться своего.       — Спасибо тебе, Сюмбюль-ага.       — Не за что, — подмигнул евнух и поспешил в покои Хюррем-султан.       Следующее утро выдалось тёплым и погожим. Эдже тщательно подобрала наряд: ей хотелось выглядеть красиво, но в то же время узнаваемо, чтобы после многолетней разлуки брат без труда понял, кто перед ним. Вместе со своей навязанной свитой девушка довольно рано вышла за ворота Топкапы. Её замысел заключался в том, чтобы несколько часов водить слуг по базару, пока они слегка не устанут и не утратят бдительности, и только затем войти в заветную ювелирную лавку. Продвигаясь по шумным, переполненным людьми улицам Стамбула, Эдже вспоминала, как они с Мелек, голодные и замёрзшие, бродили здесь от двери к двери, пытаясь наняться на работу, а потом и вовсе умоляли о еде, словно нищенки. Теперь же танцовщица в богатом бархатном плаще вишнёвого цвета шла как настоящая госпожа, сопровождаемая служанками и охраной. Как много она бы сейчас отдала за возможность сбросить этот приметный плащ, ускользнуть от своих надсмотрщиков, юркнуть в тёмный переулок, слиться с толпой и навсегда исчезнуть!       Эдже ходила от прилавка к прилавку и делала вид, что увлечённо рассматривает ковры, серебряную посуду, ткани и резные ларцы, иногда даже вступала в разговоры с торговцами, делала вид, что заинтересована покупкой и просила сбавить цену. Назначенное Менахемом время неумолимо приближалось. Наконец Эдже остановилась перед ювелирной лавкой и, велев охранникам подождать на улице, вошла внутрь в сопровождении джарие. Её глазам предстала та же картина, что и во время первого визита сюда — пустые прилавки и сын ювелира Аарон с унылым выражением лица. Последний был предупреждён о визите Махпаре и сразу же отправился за отцом.       Менахем ничуть не изменился, был всё так же бодр и полон энергии, только чуть длиннее отпустил свою белую бороду.       — Добрый день, госпожа! Чем могу служить? — любезно обратился он к «посетительнице».       — Добрый день, эфенди. Я хотела бы купить заколку с драгоценными камнями для чалмы. Мне нужна самая лучшая, непревзойдённая вещь, которая у вас есть.       — Позвольте пригласить вас в специальное помещение, мы не держим такие украшения на виду, — этими словами Менахем как бы ответил на немой вопрос служанок, которые озирались по сторонам, справедливо ожидая увидеть в ювелирной лавке блеск золота, как и Эдже когда-то.       — Подождите меня здесь, — обратилась к девушкам их молодая госпожа и вместе с хозяином тут же исчезла за дверью, ведущей в служебные помещения.       Они оказались в коридоре, из которого вёл выход на лестницу. Эдже страшно хотелось поговорить со бывшим покровителем, человеком, который так много для неё сделал, но на это совершенно не было времени.       — Как поживаешь, Менахем-эфенди? — негромко спросила она, поднимаясь по лестнице.       — Не жалуюсь, не жалуюсь, — с улыбкой ответил он. — А ты, Махпаре, даже сидя в гареме, не даёшь мне заскучать. Знаешь, каких усилий мне стоило заманить сюда твоего недоверчивого братца?       Они вошли на второй этаж и остановились перед толстой дубовой дверью. Здесь их ждал Мустафа, бывший распорядитель во дворце Махпаре. При виде хорошего старого знакомого танцовщица широко улыбнулась.       — Приветствую, госпожа. Проходите, вас уже ждут, — сказал Мустафа.       — Он там? Как он? Какой он? — взволнованно спросила девушка.       — Сейчас сама увидишь, не теряй времени, — ответил Менахем и открыл дверь.       В очень опрятной и обставленной красивой мебелью комнате, которая, вероятно, служила Менахему местом для отдыха, в кресле возле окна сидел молодой мужчина. Его кафтан и чалма были из недорогой чёрной ткани, которая уже довольно заметно выцвела, но сапоги сияли чистотой и выглядели как новенькие, а из-за широкого кожаного пояса выглядывала красивая резная рукоять кинжала. Эдже едва сдержала возглас изумления — до того мужчина был похож на её отца. С одной лишь разницей: волосы портного Батура уже успела посеребрить седина, а крутые кудри брата, выбивавшиеся из-под чалмы, и его короткая густая борода были черны как смоль.       При виде незнакомой женщины в богатом одеянии мужчина встал и слегка поклонился, но смотрел в пол, как будто не решаясь поднять глаза и не до конца понимая, что здесь происходит. Эдже сдержала первое порывистое желание подбежать и обнять брата. Узнав, что он жив, она много раз задавала себе вопрос, каким стал Каан, помнит ли о своей семье и дорожит ли этими воспоминаниями. Было очевидно, что брат не узнал её, поэтому она решила не смущать его слишком бурным проявлением чувств, а лишь сделала несколько шагов навстречу и радостно произнесла:       — Здравствуй, Каан! Ты не узнаёшь меня?       Он несколько мгновений всматривался в её лицо, а затем неуверенно произнёс:       — Сестра Эдже? Теперь, когда ты улыбаешься, я действительно узнаю тебя. Но как?..       Брат и сестра наконец-то обнялись, несмело, неловко, даже немного принуждённо. Каан покинул родительский дом, когда ему было шестнадцать лет, он помнил Эдже бойкой девятилетней девчонкой с вечно растрёпанной косой. Сейчас перед ним стояла красивая молодая женщина, которая мало напоминала дочь деревенского портного и выглядела как самая настоящая госпожа. И всё-таки это была его родная сестра!       — Это я разыскивала тебя и попросила моего хорошего друга Менахема-эфенди устроить нам встречу.       — Ах, вот в чём дело! А я никак не мог понять, чего пытается добиться от меня этот купец, зачем он так настойчиво хотел, чтобы я явился сюда.       — Как давно ты в Стамбуле?       — Почти год. Теперь, когда я знаю, что наших родителей уже нет в живых, мне остаётся только у тебя просить прощения за то, что столько лет не давал о себе знать. Но два года в плену у персов почти превратили меня из человека в животное. Я спасся чудом и несколько лет скитался по всему востоку, ввязываясь в разные авантюры. То ходил на кораблях с контрабандой в Европу, то был наёмником... Ничего похвального. Но моя пиратская жизнь закончилась вместе с этим.       Каан поднёс вверх правую руку, и Эдже невольно поморщилась, увидев, что кисть сильно обезображена и на ней не хватает трёх пальцев. Глубокая рубленая рана хоть и заросла, но навсегда сделала брата калекой.       — Да-да, такие на море никому не нужны, — грустно усмехнулся мужчина. — Правая рука никуда не годится, я научился кое-как орудовать саблей левой, но выходит это гораздо хуже. Меня вышвырнули вон, пришлось вернуться в Стамбул, и почти год я скитался в поисках нового места. Наконец-то удалось устроиться помощником боцмана на приличный торговый корабль, всё-таки у меня большой опыт, я столько лет провёл в плаваньях... — и Каан продолжал невесёлый рассказ о своих злоключениях, которых за последние годы было немало.       Эдже вглядывалась в красивое, загорелое лицо брата. Ей вспомнилось, как он мальчишкой всегда пытался поступать справедливо, защищал слабых, учил младшую сестру ничего не бояться и сам к этому стремился. И вот теперь он честно признаётся, что был пиратом, постоянно нарушал закон, возможно, много раз замарал руки в крови... Но девушка постаралась отогнать эти мысли. Кто она такая, чтобы судить его? Вряд ли бы он узнал свою сестру в женщине, которая за деньги развлекала танцами богатых вельмож, а потом стала «трофеем» в гареме падишаха и любовницей его великого визиря. Заметив странный взгляд Эдже, Каан понял его по-своему:       — И не смотри на меня так, сестра: как только я вернулся, то сразу поспешил в нашу деревню, но на месте дома нашёл одни руины. Старой Экин уже нет в живых, а Ахмет остался в её доме бобылём. В деревне мне сказали, что родители умерли, а ты сбежала.       — Это неправда! — на глазах девушки выступили слёзы ярости при воспоминаниях о тех событиях.       Она рассказала брату, как всё было на самом деле: об убийстве родителей и о том, как тётя Фахрие отказалась приютить их с Мелек. Каана обрадовало неожиданное известие о том, что у него есть ещё одна сестра. Он также сообщил, что был в деревне у тёти. Она овдовела и похоронила троих детей: их и дядю Искандера унесла какая-то повальная болезнь. Эдже было грустно это слышать, но слов сожаления у неё не нашлось. Настал черёд Махпаре рассказать о том, как сложилась её судьба после того, как им с Мелек вынужденно пришлось покинуть родную деревню. Сделала она это не без смущения и только в общих чертах. Каан был поражён.       — Трудно поверить, что ты теперь живёшь во дворце самого султана.       — В гареме, брат, я живу в гареме. Ты представить себе не можешь, как я рисковала, отправляясь сегодня на встречу с тобой. Я не могу там дольше оставаться, моей жизни угрожает серьёзная опасность! Поэтому я прошу тебя о помощи. Помоги нам с Мелек сбежать.       — Каким образом? Ты имеешь в виду корабль, на котором я теперь служу? — замялся Каан. — Но это не так просто, ты плохо представляешь себе морские порядки. Я и сам только что устроился, вряд ли у меня получится уговорить капитана взять вас, а тайно протащить двух девчонок на борт и держать их в трюме до конца плавания не получится.       — Ты отказываешь мне? Неужели тебе всё равно, что с нами будет? — не выдержав, воскликнула Эдже. Она понимала, что эти десять лет разделили их с братом подобно пропасти, но не ожидала от него такого равнодушия.       — Конечно, нет! — поспешил заверить Каан, но вид у него был растерянный. — Я сделаю все, что смогу, не думай обо мне плохо, сестра.       Махпаре постучала в дверь, и в комнату вошли Менахем и Мустафа. Всей четвёрке предстояло быстро обговорить план действий. Каан сообщил, что его корабль отплывает примерно через четыре недели, и за это время он постарается заслужить доверие капитана и добиться его разрешения на перевозку двух новых пассажирок. С одной стороны, за четыре недели султан вполне мог вернуться в столицу, а Хюррем — пойти в наступление на свою конкурентку. С другой — у заговорщиков было достаточно времени, чтобы подготовиться к побегу. Было решено, что Менахем заберёт из Эдирне Мелек, а Мустафа и его жена приютят её у себя дома насколько потребуется. Ювелир же обязался распродать часть имущества, накопленного Махпаре, и превратить его в золото, так, чтобы было удобнее везти с собой, а также купить некоторые необходимые в плавании вещи. Заговорщики условились, что Мустафа будет держать связь с Кааном, а Менахем — передавать Эдже сообщения по своим каналам в Топкапы. Задачей танцовщицы было переждать срок до отплытия, стараясь не вызвать гнев Хюррем-султан.       — Пора, — напомнил Менахем. — Твоё отсутствие уже начинает выглядеть подозрительно.       Брат на прощание обнял внезапно обретённую сестру и сказал словно в своё оправдание:       — Не думай, что я вас брошу. Я найду для вас место, договорюсь с капитаном, заплачу ему в конце концов.       Когда Эдже и Менахем оказались в коридоре, иудей быстро сунул ей в руку небольшой бархатный мешочек.       — Что это?       — Твое оправдание! Или ты забыла, что пришла в ювелирную лавку за роскошной заколкой для чалмы? Не говори ничего, потом расплатишься, — подмигнул он.       Махпаре застала своих служанок изнывающими от скуки, несмотря на общество Аарона и поданный им же шербет для посетительниц.       — Госпожа, куда вы запропастились? Вас так долго не было, надо спешить, иначе Дайе-хатун нам устроит! — нервно сказала одна.       — Ювелир показал мне столько прекрасных заколок, трудно было определиться. А когда я уже нашла самую прекрасную из них, то мы никак не могли сойтись по цене. Но выбор сделан, пора возвращаться, — ответила Эдже, накидывая капюшон и выходя из лавки Менахема-эфенди.